Мыслью он был далеко отсюда, вспоминал первую встречу со стариком, когда на месте Барахсана не было еще никакого поселка, не было даже названия, только брезентовая армейская палатка, подбитая войлоком, стояла на берегу, и десантники жили предчувствием великого начала, которое предстояло совершить им…
За столом между тем своей чередой шел неторопливый разговор — трассовики оказались хлебосольными, но и любопытными. Вантуляку рассказывал, что едет на зимнюю охоту. В этот год он немного приболел с лета на осень, упустил последнюю воду, теперь догоняет соболя на олене. На Аниву он спустился ниже Порога, чтобы миновать Барахсан, — там у Вантуляку много лёса друзей, пришлось бы задержаться у них, и дорога оказалась бы тогда очень длинной, а нельзя: царь-соболь не станет ждать Вантуляку, он пойдет к другому охотнику…
Подшучивая над стариком, парни предложили ему добираться до устья Анивы вместе, — дескать, спирту у них еще много, целая канистра. На что Вантуляку с достоинством возразил:
— Оленка кормить — спирт не надо. Оленка кормить, однако, ягель ищи, трава ищи, руби снег копытом… — И вздохнул: — Однако, несущему жизнь тяжело зимой…
Каждый охотник в тундре на много километров вокруг знает своих соплеменников, и чукчи, нганасаны, одулы знают Вантуляку и род его. Теперь они отправляются на охоту бригадами, за пушниной к ним прилетает вертолет, и, может быть, только Вантуляку по-прежнему любит одиночество. Оттого встреча с человеком в тундре для него праздник, сокращающий дни разлуки. Молодые не всегда понимают это, а когда душа уже чувствует холод долины мрака, из которой нет обратной дороги, тогда невольно скрываешь от молодых тугутов свою зависть к ним, оставляя без внимания их насмешки, как лай паршивой собаки, — со временем, однако, и собака умнеет. Вантуляку мог бы сказать все это быстроглазым лёса, но, подумал он, так же, как трава не растет на камне, так и слова не коренятся в душе, если человек не испил чашу страданий.
Видя, что Вантуляку впал в раздумье, Снегирев сложил за печкой несколько тулупов, предложил старику отдохнуть. Тот поблагодарил и почти сразу уснул.
Роман Гиттаулин, молча наблюдавший за нганасаном из сумрачного угла теплушки, задумчиво произнес:
— Старики почему-то все одинаковые — и русские, и татары… Всё понимают, только выговорить не могут. Наверно, потому, что слова уже позабыли…
— Ну-у-у, Рома! — протянул Остряков. — Тебе до них недалёко: поменьше языком чеши — и все в порядке.
— Кончайте! — вмешался Бородулин. — Покимарьте с полчасика, а то засиделись…
Гиттаулину он ничего не сказал, а хотелось, — ведь это удивительно, как одна и та же мысль могла прийти им обоим в голову. Совпадение словно обогрело замкнутую, недоступную душу Бородулина и укрепило в нем хорошее мнение о Гиттаулине, но высказывать его Ромке было пока рано. Зато он не сомневался, что когда вернутся в Барахсан, он уговорит татарчонка остаться с ним на экскаваторе. К весне соберут машину, и тогда выкуп за невесту Ромке обеспечен. Неплохо и еще кого-нибудь взять с собой… Может, Острякова?! Он теперь контуженый, сам будет рваться с зимника. Нахальный, правда, но черт с ним, им детей не крестить, а только побитому с Севера бежать некуда… Впрочем, Бородулин думал об этом пока рассеянно, мимолетно, но решение уже зрело, чтобы к сроку окончательно утвердиться в нем.
Он знал, что люди никогда не липли к нему, сходились с ним трудно, и в то же время редкое уменье собрать их возле себя давалось ему без особого труда и старанья. Он умел схватывать и в деле, и в человеке самую суть. Умел быстрым, как стрела, взглядом определить, подойдет ему человек или нет. Сам он как-то с иронией охарактеризовал себя человеком «прицельным» и сделал это, пожалуй, не отдавая отчета в том, насколько глубоко и верно обрисовал себя одним словом, враз объяснив, почему грубоватый, прямолинейный, «серый» мужик мог удержать ухватистой пятерней волю всей колонны, а в иные времена он, несомненно, справился бы так и с ротой, а то и с полком. Цель — вот корень. Вообще русский человек не любит бесцельного существования, и потому Бородулин тяготился жизнью, если случалось, что он терял направление: куда, зачем?.. Жизнь тогда шла кувырком, и оттого в час лихой езды где-нибудь по хорошей трассе да еще под гору, когда стрелка спидометра подскакивала за сто, за сто двадцать, ему приходило на ум, что когда-нибудь он непременно разобьется так: откажут тормоза или тяга — и все!.. Веселый конец! Но это все чепуха и будет еще не скоро… Он умел заражать окружающих своим азартом, и тогда люди поднимались в одном порыве, одно устремление сплачивало их и держало вместе, и Бородулин почти невольно становился в этом кругу центром притяжения. Что тогда трудности!.. Только скрашивали жизнь, — без них просто невозможно, как невозможна без ветра настоящая езда!
