Басов, вглядываясь сейчас в Бородулина, думал как раз об этом: какую силу представляют бородулины на каждой стройке. Большую, важную, необходимую — он не сомневался в том, — но всегда, на любой дороге, на любом участке, это племя было бы бессильно, если бы не опиралось на кадровых рабочих, строителей, специалистов, которые знали, показывали и учили, что делать и как делать. Эта высококвалифицированная часть рабочих всякой стройки была ее хребтом, опорой, и с годами она не слабела, не убывала, а полнилась из числа тех самых «гуляй-ветер» и «закидай-шапками», которые мыкались по белому свету и бродяжная их душа не ведала, чего искала. Часто это был настырный и самоуправный народ, ладить с ними было трудно, из всех дисциплин они признавали только дисциплину рубля, и Басов, не перебивая затянувшегося молчания Бородулина, его раздумий, угадывал, что этот человек мог стать кадровым рабочим, а мог и скатиться в обсевки. Не обремененные ответственностью, лишенные силы так же, как ее лишены отдельные нити, не связанные в полотно, и оттого слабые, люди редко способны на творческое дерзание, и оттого часто их благие порывы заканчиваются неудачей. Урвать кусок пирога послаще, щегольнуть охотой к перемене мест — что им еще?! Да, они не боятся тяжелой работы, но неприглядна их беспризорная доля…
Так что же Бородулин, артист или анархист, захочет ли обуздать свою натуру?! Вопрос пока в том, захочет ли, а сумеет ли, сможет ли — это покажет время.
Конечно, судьба Бородулина не решала судьбу стройки и даже зимника. Успех обеспечивался общим напряжением, и когда оно было, коллектив не могли ослабить отдельные неудачи, срывы и летающие туда-сюда искатели приключений. Басов уже теперь, в разгар переброски грузов с устья, чувствовал, что нужно форсировать работы по перекрытию. Он видел, что коллектив сложился, что строители готовы психологически к наращиванию темпов на участке основных сооружений и требовалось, стало быть, по-иному, критически, взглянуть на проект. Но с плотиной связаны не только он и Бородулин — еще тысячи, и среди них смежники, изготавливающие на заводах Свердловска, Воронежа, Харькова, Ленинграда затворы, генераторы, краны, машины и многое, без чего станция не даст ток. Как это в песенке?..
Веселый… В двадцатых годах того хлеще говаривали: «Зеленый ток медленно и плавно потек по проводам…» Согнав непрошеную улыбку с лица, Басов подумал, что и Бородулин мог бы «подпеть» ему:
«Вопрос диалектики. С одной стороны, нас связывает плотина. С другой — каждый сам определяет меру и значимость этой связи».
И Никита машинально побарабанил пальцами по столу.
— Давайте, Бородулин, завершать разговор…
— Да-да, — согласился тот, набирая полную грудь воздуха. — Меня больше интересует другая база…
— Смотри сам, — уже не споря, не уговаривая Бородулина, сказал Басов. — Трудно тебе теперь будет… — И усмехнулся. — От славы отказываешься…
Хотел добавить, что слава мстит тем, кто ее отвергает, но это было уже позерство, да и Бородулин, опередив, грубовато отрезал:
— Из славы портков не сошьешь!
«На портки, положим, и на запасные хватит», — подумал Никита и спросил:
— Из колонны уходишь?
— Да… Если разрешите…
— Ты заслужил. Не могу не пойти навстречу… — Никита сказал это сухо, поднялся, протянул Бородулину руку. — Колонну сдадите Гиттаулину.
— Я хотел его с собой взять.
— После трассы, после…
Проводив Бородулина, Никита долго потом не мог отделаться от мысли, что еще не все сделал, чтобы переубедить этого человека. И в то же время уверен был, что прав в каждом своем слове. В чем же все-таки не понял он Бородулина?! И в чем причина того, что человек чаще, чем общество, определяет себе рубеж отчуждения?.. Никита вырвал из календаря старый листок и записал для памяти:
«Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя… Нельзя, невозможно истолковать эти слова двояко, если только человек не объявляет свой, сугубо личный, интерес единственно как интерес общества. В противном случае общество должно стать зависимым от него, но это противоестественно…»
Требовалось время, чтобы понять, в каком отношении с такой логикой увязывается судьба Бородулина.
