Если набивал цену, значит, торгаш в душе, и тогда Коростылеву, решил о себе Василий сразу жестко, категорически, с таким начальником не работать. Не сможет он. «Или он, или я…» — такая формулировка здесь исключалась. Не настолько глуп был Коростылев, чтобы так ставить вопрос и не понимать, что начальник строительства, облеченный в условиях Барахсана неограниченной властью и полномочиями, лишен в то же время едва ли не главного — права свободно распоряжаться собой. Сознание ответственности за доверенное дело владело им сильнее, чем любым другим человеком на стройке. И чем полнее была его власть здесь, чем выше номенклатура, чем меньше на служебной лестнице над Гатилиным становилось людей, от которых он зависел, тем в большей зависимости он оказывался от них и от общественного мнения. Не мог Гатилин, не имел он морального права сказать: отпустите, не нравится, не хочу… Это был бы каприз. И запись в трудовой книжке: «Уволен по собственному желанию» — ничего не значащая для других, сделала бы его неполноценным, разом лишила бы достигнутого положения и авторитета, ибо в обществе слишком распространено и неколебимо убеждение, что «с таких должностей сами не уходят…». А Коростылев, как ни странно, еще мог и уйти. Он был пока не того масштаба… И это неловкое, чем-то неприятное «преимущество» на минуту развеселило Коростылева, позабавило его. Однако если б дано ему было решать, кому уехать из Барахсана, он не задумываясь сказал бы: пусть это будет Гатилин!
Жестокость?! Может быть. Но скорее непримиримость, объяснимая и понятная в двадцатишестилетнем, неопытном еще руководителе, которому Барахсан, ГЭС, Анива, вся стройка и ее начальник представлялись неизмеримо значительнее, важнее, чем обыкновенная, будничная работа в любом другом месте Союза, на любой другой стройке, на заводе или на фабрике… Тут — Север. Тут работа и вся остальная жизнь оказывались одним неделимым понятием. И тут все должно было взаимно соответствовать одно другому — и выполнение плана, и спрос за графики и запчасти, и настроение в работе, и главное — отношения между людьми. Север требовал, диктовал, чтобы людям хотелось не ссориться, не враждовать, а в охотку работать друг с другом!..
Особые условия Заполярья, не без основания представлявшиеся Коростылеву исключительными, как бы предопределяли категоричность его суждений. Он не мог только слабостью Гатилина объяснять его нервозность, горячность накануне перекрытия. И раз не понимал, значит, не мог и оправдать чувства, вызывавшие в нем досаду, неудовлетворение. И потому-то не без гордости (во многом еще мальчишеской) думалось ему, что Гатилин, возможно, и об Аниве не слышал, когда товарищи доверили Коростылеву вбить в вечную мерзлоту анивского Заполярья памятный колышек — обыкновенный стальной штырь с пластиной, покрытой эмалью, теперь уже потрескавшейся от морозов, на которой написано:
«Здесь будет сооружена Анивская ГЭС».
Когда они только прилетели сюда, наивный салажонок Витька Снегирев, окунувшись в нетронутый снег с головой, запел от восторга: «Не кочегары мы, не плотники… а мы десантники-широтники!..» Гимн из его песни не получился, а вот одно слово — «десантники» — прижилось.
Десантникам не терпелось строить, не терпелось начать!
Из вертолетов торопливо покидали на снег ящики, тюки, бочки с бензином, палатки. Поскорей распрощались с глубокомысленными, медлительно-задумчивыми вертолетчиками, а когда тяжело ревущие машины, взвинтив под собой снег, ушли на запад, девятнадцать обреченных на славу пожали друг другу руки.
Под ними была та суровая и неведомая земля, о которой мечтали в Москве и которую теперь можно топтать ногами… Но что-то не слышно воплей радости? Задумчивость или растерянность на лицах?! Пожалуй, то и другое…
Настороженно вслушивались они в тишину, раскинувшуюся от неба до неба. Синевато-серые, как папиросная бумага, снега, и — никаких признаков жизни. Странно, что никто из них не услышал тогда, в первую минуту, как шумит на Большом Пороге Анива, хотя они долго смотрели на обветренные, землистого цвета скалы Порога. Рокочущий гул Анивы, наверное, еще сливался для них с рокотом вертолетов, уходивших в низкую облачность…
Начальник экспедиции Басов, ставший после высадки десанта именоваться начальником правого берега, подал знак Снегиреву, и тот, как главный каптенармус, достал бутылки с шампанским.
— За что салютуем?! — спросила Анка Одарченко.
Кто-то ответил ей:
— За ГЭС, Аниву и академика Малышева!..
После встречи с Тихоном Светозаровичем в Москве они тогда вспоминали Малышева при каждом удобном случае, невольно, может быть, выдавая этим свою симпатию к старику, но Вася то ли из духа противоречия, то ли еще почему сердито буркнул, ковырнув носком сапога снег:
— За то, чтоб не зарывались тут!..
— Правильно, — сказал Никита. — За дружбу! За то, наконец, чтобы нас всегда уважать можно было.
Будь тогда с ними Гатилин, Вася бы напомнил ему сейчас этот тост…
