В самом ли деле тесноват или, может, не по рангу?! Ведь давно уже не тракторист он, не экскаваторщик, а как-никак начальник участка в управлении АнивГЭСстроя… Нет, Василий знал о себе, что на должности и звания смотрел он спокойно, как на что-то преходящее, далеко не вечное и не главное на земле. «Просто, — думал он, — привычные вещи с годами изменяются в нашем представлении и по величине, и по значению, и оттого мир, некогда великий, после долгой разлуки с ним оказывается невероятно малым!..» Детство его и юность, связанные с родными полями, отошли далеко в прошлое, и хоть на «ДТ» садись теперь, хоть на телегу, былого уже не вернуть.
Его убеждения и принципы не казались ему исключительными. Ко всякой работе он относился честно и уважительно и считал за великое благо жить и творить свободно, в полную меру щедро отпущенных природой сил, не тяготясь запретами, когда все, что может, человек должен совершить.
Такое чувство, словно это было просветление души, ее взлет, радость, он впервые испытал в Райчихинске. И произошло это не на экскаваторе, не тогда, когда он, усталый, злой на себя за нерасторопность, остервенело дергал рычаги и путал контроллеры, сознавая, что шагающая крепость чудовищно медлительна и не послушна ему. Случилось это позднее, когда он уже так освоился на вскрыше породы с машиной, что малейшая зыбь приборной доски передавалась и ему и он с закрытыми глазами мог сказать, чем вызваны перегрузки…
Как-то в начале амурской осени, сухой и ясной, он поднялся после ночной смены на террикон. Медленное на утре солнце только заливало безросые долины, а теплое дыхание земли уже увлекало ввысь белые парашюты слипшихся паутин. Внизу, у подошвы черной горы, на которой стоял он, передвигалось медлительною походкой, то приседая на плоское брюхо, то загребая поочередно лапами, его самоходное чудо, у которого жилы толщиной с кулак, а в пасть ковша свободно мог въехать и развернуться там самосвал… Сравнится ли с такой махиной жалкий, как заводная игрушка, «ДТ»?! Юрких, маленьких быстроходных дэтэшек много ползало там, внизу, но чего стоили их по-муравьиному усердные старания перед одним только гребком его ковша!.. Тогда он особенно ясно ощутил, что никогда не сможет усидеть в кабине «ДТ», рычаги которого, вероятно, скрипнут и с хрустом развалятся в его ладонях…
Нет, он не перестал уважать маленький трактор-работягу и в душе остался навек признателен ему. Но он познал труд не ради куска хлеба, труд, который порождает в человеке гордость собой, достоинство, и по всему этому его задевало такое вот, как нынче, — Гатилин приехал: включи то, выключи это… Ни здравствуйте, ни до свидания. Будто Коростылев уже и не Коростылев, а бесчувственный рубильник…
Сохранив неизбитой свою натуру, несколько простодушную и наивную, какая все реже встречается теперь в людях разносторонне образованных, которые в погоне за пестротой познаний незаметно как бы утрачивают в себе нечто первозданно чистое, душевное, может быть, саму способность удивляться окружающим их миром, и оттого они чаще раздражены всем и неудовлетворены, Коростылев неплохо разбирался в характерах рабочих, мастеров и таких же, как сам, инженеров. Его положение начальника участка вовсе не мешало ему прислушиваться к душевным толчкам в себе, когда вдруг, почти ни с того ни с сего, а на самом деле в результате скрытой, подспудной работы чувств и мысли, открывалось ему что-то новое в людях, чего раньше не подозревал в них и о чем не догадывался… Только не всегда это были приятные открытия, как и теперь, когда с неохотой, с болью думалось ему о Гатилине.
Суетился Виктор Сергеевич, мельчил, а зачем?..
