— Где уж, — согласился Гаврила. — Я за ним всю Аниву обегал, а он небось не знает, чей «Беломор» смалит. Да что «Беломор»!.. — сказал было дальше, но задумался, не докончил.
— Чего бесится?! — вроде бы удивился Коростылев.
— Шлея под хвост попала. Бесится, а без толку…
Немного помолчали, думали — каждый о своем, а оказалось — об одном и том же.
— Говорят, — сказал Василий, — он тебе хвост прищемил с площадкой возле управления?..
— Любка, что ли?! — переспросил Силин. — Уж я ей!..
— Да она только мне, — признался Коростылев, улыбаясь скупо и как бы извиняясь за нее. — По секрету…
— Женились бы уж, а то секреты эти знаешь чем кончаются?.. — И вздохнул. — Прижал… Мне катки позарез нужны дороги на проран утрамбовывать, а ему двор закатай, он себе вертолет сажать будет…
— Да не себе…
— А мне один хрен — начальству!.. Небось! От аэродрома и на тягачах не шибко-то растрясутся. Баловать их…
— Ну, а он что?
— Я говорю: если б раньше, я б ему укатал, жалко, что ли! А тут… басовские сроки и так с ноготок, знаешь!.. А он меня пугнул: отстраню!.. Я ему — валяй! Он — вот, после перекрытия… Я ему — когда власть обратно получишь?.. Он аж взвился… Ну ничего, после перекрытия меня и Никита в обиду не даст…
Молчаливо согласившись с Гаврилой Пантелеймоновичем, Василий выкатил из печки уголек, покидал с ладони на ладонь, стал прикуривать.
— Он же каленый!.. — не удержался от удивления Силин, тоже прикуривая с его рук.
— Погорит еще, — буркнул Вася. — Сунь-ка пару поленьев…
Силин охотно исполнил коростылевскую просьбу. Пробудившийся трепет и гул тяги в печи вызывал в них спокойные думы, и было тепло им, душевно тепло рядом, вместе.
— Я теперь и Гатилина понимаю… — другим голосом, уже без всякой обиды, сказал Силин. — На фронте — командующий в бою, на запасной — всегда командир. И Виктор Сергеевич наш власть уже крепко забрал, обвыкся — все сам, все как скажет… А ему говорят: погляди, как другой перекрывать станет… Да ведь это ж, знаешь ли?! Это ж контузия в голову. Кажется, что здоров, а тебя из строя вывело… — И с неожиданным сомнением закончил: — Одно утешение, что цел. А перекрытие не шутка…
Василий неопределенно хмыкнул.
— Что, не убедил? — повернулся к нему Силин.
— А кого ты убеждаешь, себя или меня? — вопросом на вопрос ответил Коростылев.
— А ты как думаешь?!
— Не зна-а-ю… Тебе, Сила Гаврилыч, — переиначил он, как за глаза нередко величали Силина, — палец в рот тоже не клади…
— Не юли, чего уж там!
— Ну с какой стати он сейчас на Басова прет?!
— Прямо, пре-е-от… Может, учит! Вот и ходит, нюхает, проверяет.
— Тебе-то не больно понравилось, когда он за тобой стал нюхать… Да и не об этом я, Силыч!
— А я об этом, милок, хожу и думаю… — Силин опять вздохнул, не досказывая.
Тут чувствовал Коростылев, дело и речь шире. Неуловимо, необъяснимо столкнулись в чем-то характеры, он не мог объять точно и целиком — как, в чем, — но знал, что так бывает, когда мощные краны схлестнутся внезапно стрелами. Со стороны кажется — просто бышкнулись, ну, стукнулись — и разойдутся. Но уже перепутались тросы, хобот одного заскочил за выю другого, заклинило блоки… И теперь начни они разворачиваться, грохот, треск, скрежет железа разорвут душу. Так и не разойдутся, — по крайней мере одну стрелу наверняка придется разбирать, демонтировать. А со стороны поглядеть — стоят себе до поры, ничего…
— Ну ладно, — улыбнулся вдруг Гаврила Пантелеймонович, не докончив разговор и заводя о другом. — Хватит тебя мучить, пошли на волю! А то скажу, что там творится, все равно не поверишь. Пошли, пошли, не обманет черт лысый… — Он уже нахлобучивал шапку, поднялся и, не давая Васе замешкаться, кинул ему с вешалки его тулуп.
Ночь едва развиднелась, барахсанские огни в редких балках по взгорью казались не ярче бледнеющих звезд, но и по этим огням можно было судить, что наступило утро — кто готовился к празднику, кто собирался в смену, хотя на ударной вахте стоять будут не многие — всего-то человек двести.
Грузной походкой находившегося за ночь человека шел Силин к горлу прорана. Коростылев, поеживаясь от холода, поспевал за ним. Вот остановились у кромки обрыва, — сизоватый пар волочился над рекой, с привычным приплеском шлепали волны о скалистый берег, но временами чудились странные, непривычные шорохи, похожие на треск листвы под ногами, — они насторожили Василия. Еще не увидев, но уже догадываясь, откуда идет треск, не веря жуткой догадке, он чувствовал, как обвыкаются с темнотой глаза и одновременно мурашки поднимаются по спине. Ему не почудилось — по Аниве шел лед…
— Силыч!.. — только и продохнул он, как хлип, хотел, видно, выругаться, а махнул рукой и побежал, спотыкаясь сапогами о скользкие камни, к мосту, где стояла под прожектором водомерная рейка.
Шуга подкралась неожиданно.
