– Ты зачем ей рассказал? – закричала Даша, захлебнувшись рыданием. Ей было все равно, что все на них смотрят.
– А как я мог ей не сказать?
– Я же попросила не говорить! Я же попросила тебя, как ты мог меня не послушать? Ты знаешь, что было? Что из-за тебя было? Что она моим родителям сказала?
– Она должна знать…
– То есть ты специально ей сказал? Сам начал этот разговор, сам меня сдал… Сдал меня, как будто так и надо! Да если бы я не захотела, и ты бы ничего не узнал! Ты должен был поступить как мужчина, а ты побежал к своей мамочке жаловаться на меня!
Он больше не пытался возражать. Стоял, краснея всем лицом, и смотрел себе под ноги.
– Я не думала, что ты такой, – задыхаясь, сказала Даша и побежала от него прочь.
Она надеялась, что он догонит ее, поймает, схватит в охапку и попросит прощения, и она простит, она расскажет про сердцебиение, они вечером вместе придут к ее родителям.
Она забежала в первый попавшийся магазин и посмотрела в окно – Димки не было. Наверное, он вернулся в школу как ни в чем не бывало.
В кармане звякнул телефон. «Прости, я тебя люблю», – прочитала Даша. У него даже не хватило смелости сказать это лично.
Магазин, в который она забежала, оказался пекарней. У окна стояло несколько столиков и кресел, и можно было перекусить. Даша взяла какао в бумажном стаканчике и булку с корицей и села за свободный столик. В углу сидела девушка с ребенком на коленях, у дверей стояла коляска. Даша не разбиралась в возрасте малышей, но этому было явно меньше года. Он жевал булку так, что все падало у него изо рта, размахивал руками, и девушка все время отодвигала от него чашку с кофе.
Даша представила на ее месте себя так ясно, будто увидела собственное будущее, и ей стало страшно. Врач сказала, что, если все будет хорошо, ребенок родится в июне. Ребенок! Живой, настоящий, не кукла. Маленький человек. Что она будет с ним делать? Как его держать, такого шустрого? Как с ним играть, о чем разговаривать? Когда дети начинают понимать человеческую речь? Надо будет обо всем прочитать заранее. А если он заболеет? А вдруг она с ним упадет?
Врач назвала ее сегодня «мамочка». Это она, Даша. Дыхание перехватило – такого не бывает. Мама – это мама. Это не она, не Даша. Пока она не услышала, как в ней бьется чужое сердечко, ей все еще казалось, что понарошку, что все можно вернуть назад. Закончить игру и вернуться на прежний уровень.
Даша положила руку на стол. Стол был настоящим. Ее ладонь была настоящей. Стакан какао был настоящим. Браслет на руке был настоящим.
– К этому сложно привыкнуть, – сказала сегодня мама, когда они ехали из клиники. – Мне было двадцать восемь, я была замужем и все равно чувствовала, что рано, чудовищно рано, что я еще столько важного не успела сделать. Мне казалось, что моя жизнь с ребенком обязательно превратится в унылое существование.
Еще она сказала:
– Ты только замуж прямо сейчас не выходи, не торопись.
И на молчаливый вопрос ответила:
– Потому что ребенок – не причина. Выходить замуж надо, только когда выходишь за мужа. А если вы играете в семью, в дочки-матери за счет родителей, то это не семья, это пародия на семью. Родить без мужа, Даш, не стыдно – стыдно выскочить замуж в шестнадцать лет за первого встречного. Появится ребенок, поживете, присмотришься, подумаешь.
– Что в школе начнется, – одними губами проговорила Даша. У нее не было сил спорить про первого встречного.
– Да какая разница, кто что скажет? У тебя есть ты. Твой ребенок. Мы с папой. Плевать нам на остальных. Дремучих людей много, Даш, из-за каждого из них переживать – никаких нервов не напасешься.
Когда ребенку исполнится шестнадцать, мне будет целых тридцать два, сосчитала Даша. Тридцать два – это же очень много. Она пыталась представить себе, что за жизнь у нее будет, и отчего-то видела кухню – родительскую, не Димкину, и как они вдвоем со светловолосой тоненькой девочкой, похожей на Лизу, пьют чай и смотрят «Танцы» на ТНТ.
Даша вернулась домой к ужину и попыталась как можно незаметнее проскользнуть в свою комнату. Она не была голодна и больше всего на свете хотела ни с кем не говорить.
Из-за стенки, из спальни родителей, доносились незнакомые звуки, словно кто-то безутешно плакал. Даша прислушалась:
– Мозгов нет… я-то думала, отстрелялась уже, всё, можно жить для себя… А тут эта… сюда принесет… уже без вариантов.
Отец что-то ей ответил, но слишком тихо, Даша не разобрала. Ей было достаточно того, что она уже услышала. Она надела наушники и вползла с планшетом под одеяло.
Вдруг резко вспыхнул свет. Отец вошел к ней в комнату, сдернул с Даши одеяло, забрал наушники вместе с планшетом и скинул с кровати акулу, которую обнимала Даша.
– Ну, рассказывай, – сказал он.
– Что рассказывать?
– Как дошла до жизни такой. Что будешь делать дальше. Где жить.
– Ты меня прогоняешь?
Даша такое раньше только в кино видела, про прошлый век или вообще про девятнадцатый.
– Да никто тебя не прогоняет. Я тебя хочу послушать. Прежде чем с мальчиком ложиться, надо было думать головой, – брезгливо сказал отец. – Ну не реви. Как будто сама не знаешь, что я прав.