Ася перешла через дорогу, купила четыре гвоздики у самой маленькой бабушки, замотанной в странное тряпье, вернулась и, чтобы не протискиваться к мемориалу через толпу, оставила цветы на скамейке сбоку. Там было уже много цветов, и горели маленькие свечи, и рвались в небо связанные гроздью белые воздушные шары.
Она оглянулась на мемориал, быстро окинула взглядом фотографии: красивые, живые, радостные лица. Сколько хорошего у них еще могло произойти в жизни, а теперь не случится. Сколько любви они могли еще принести в наш мир. Лешки среди них, кажется, не было. Асе было стыдно их разглядывать, выискивать Лешку – казалось, что она виновата. Она не могла быть ни в чем перед ними виновата, но не могла избавиться от этого чувства. Потому что ей было холодно, ветер продул уши и застудил лодыжки, потому что хотелось поесть горячей еды, выпить кофе, надеть что-нибудь на голову, вернуться домой, лечь в ванну и слушать музыку, и, сколько получится, не думать о том, что пишут в социальных сетях и о чем говорили в школе.
Ася шла домой пешком, и, хотя ушла уже далеко, ей по-прежнему казалось, что спину обдает жаром, и в груди жгло, и под вéками, и в горле. Здание горело, и вместе с ним горели те, чьи родные остались внутри, а ожоги оставались у всех, кто стоял рядом.
Ася думала, что дома будет проще дышать, но нет. Ничего подобного. Дома тоже стояли запахи дыма и гари, хотя были закрыты все окна, и даже от чистой футболки, вынутой из шкафа, пахло так же, как от школьной рубашки.
Она бросила одежду в стирку и пыталась полистать учебники, начала смотреть одну дораму, вторую, но не увлекало, не затягивало, и даже не было того чувства легкости и свободы, когда дома до вечера одна. Ася снова открыла новости и читала комментарии. Оказывается, бывает такая беда, что вся кожа на теле натянута и болит. Даже шевелиться больно.
Родители вернулись рано, приехали вместе. Папа, увидев Асю, сказал:
– А мне кажется, сегодня Асина очередь ужин готовить.
– Мне неохота, – отмахнулась она. – Давай я пельмени сварю.
– А своего мужа ты тоже будешь пельменями кормить? – как обычно, спросил папа, и Ася ответила привычно:
– Я выберу такого человека, который в состоянии сам поесть.
Она поставила на плиту кастрюлю и полезла в морозилку за пельменями, которые всей семьей налепили в новогодние каникулы.
– На меня не варить! – крикнула мама из ванной. – Я не голодная!
Потом она вышла на кухню, умытая, в домашнем платье, и спросила:
– Как в школе, Ась? Что интересного?
– Ничего. Всё нормально.
– Яны не было, да?
– Я ей звонила, она не отвечает, – сглотнув, сказала Ася.
– Это непросто – говорить с людьми, когда горе, – сказал папа. – С ней же случилось чуть ли не самое худшее, что может случиться с человеком.
– Но ведь это же еще не точно! Разве нет? Ты же сам всегда говоришь, что надо надеяться, даже когда кажется, что шансов нет!
Родители переглянулись и ничего не сказали.
– Когда бабушка… – продолжала Ася, – когда все говорили про три месяца, а получилось четыре года! Ты же сам со всеми спорил, ты не верил в три месяца!
– Пельмени, Ася! – напомнил папа.
– Положи мне тоже штук пять, – попросила мама.
За ужином Ася поняла, что у всех людей, которых она сегодня видела в городе, одинаковые лица. И у родителей тоже. Она попробовала улыбнуться, но получалось плохо, губы сразу начинали дрожать. Да и как-то это было глупо – улыбаться.
– Триста, – сказал отец, будто продолжая прерванный разговор.
Мама ответила:
– Нет, я в это не верю.
– Так говорят люди, которые работают в морге. Я иначе бы сам не поверил. Ну ты чего как маленькая? Нам что, когда-нибудь правду говорили? Ты вспомни: когда нам говорили правду? Правильно кто-то написал: вся наша страна – это торговый центр «Горизонт», а мы в нем – контактный зоопарк.
Ася услышала, как в ее комнате звонит телефон, и ушла из кухни. Это была Яна. Асю снова словно обожгло.
– Ты звонила? – спросила Яна. Обычным голосом, только уставшим.
– Как у тебя? – только и смогла проговорить Ася и сама поняла, как это глупо и неудачно прозвучало. Потому что нет особого языка, чтобы разговаривать с людьми в таких случаях.
– Как бы так, – сказала Яна.
– Ты в школу когда придешь?
– Не знаю. Меня пока вообще никуда не отпускают. Ни в школу, ни в магазин, ни в бассейн.
– Про тебя Анна Михална спрашивала.
– Ей отец позвонил уже. Она хотела прийти, он ей сказал, что не надо. Мама или спит, или плачет, или моет пол по двести раз в день. Было сказано русским языком: не приходите, что непонятно? А все равно пришла. Я ее в дверной глазок увидела и не стала ей открывать. Наглость же, скажи? – спросила она тем же неживым голосом.
– Уже точно известно, да? – У Аси задрожал голос.
– Ну… Отец Лешкин, то есть родной его отец, из Москвы приехал. Они с папой вдвоем ходили. Маме запретили. Сказали: он. Но по-всякому же бывает. На сто процентов, говорю? На девяносто девять и девять десятых. Но ведь это не сто? Правда ведь?
– Правда. Конечно, правда. Помнишь, как он сказал, что будет жить до ста пятидесяти лет?