Ася не могла понять, что в ее лице изменилось. Яна всегда была серьезной и спокойной, даже немного суровой. Ее вечно спрашивали, почему она такая грустная, даже когда на самом деле она грустной не была. А теперь вообще другое было лицо.
– Мы, наверное, уедем скоро, – сказала она.
Ася молчала.
– Папа хочет, чтобы мы все уехали, – продолжала Яна.
– Куда? В Москву?
– Нет, к морю. Он собирается слетать в Сочи, осмотреться. Что с работой, где жить, все такое. Но это только если мама захочет, а пока она отказывается, говорит: «Ну как Лешка тут без нас один останется?» Она к нему каждый день ездит. Может быть, когда здание снесут, легче будет, а то кто-нибудь из нас постоянно мимо… У папы его вообще из окна офиса видно. Я бы на его месте точно не смогла больше там работать. Хотя, по-моему, даже если здание снесут, я все равно буду его видеть на прежнем месте.
«Мне до сих пор кажется, что там продолжается пожар», – хотела сказать Ася, но не смогла. Вместо этого она спросила:
– А ты хочешь уехать?
Яна ответила равнодушно:
– Не знаю. Наверное, хочу.
– Ты не поедешь летом в Москву со школой?
– Меня не отпускают. Хотя даже деньги на билеты зимой сдали, но передумали.
– Меня тоже не отпустили. Даже Валя едет, даже ее отпустили, а меня нет.
– Я бы и сама не поехала, я до сих пор ни с кем нормально не могу. Понимаешь? – Яна посмотрела на Асю.
Больше она ничего не говорила, пока не допила до дна чай. На донышке он самый сладкий, будто с сиропом.
– Я забыла, какой здесь ужасный чай, – сказала Яна, поднимаясь со стула. – Я пойду, я и так уже задержалась. Я тебе позвоню.
В ожидании следующего урока Ася вернулась в холл, кинула под ноги рюкзак и села на подоконник. Она написала маме, что заболела голова после контрольной и можно ли уйти. Одноклассники толпились рядом и спорили о том, виноваты ли пожарные, которых арестовали, могли ли они что-то сделать или нет и что надо было сделать на их месте на самом деле.
В холле было полно народу, Ася высматривала в толпе Валю, но не могла ее найти. А за окном шли люди. У кого-то уроки уже закончились, а у кого-то тоже закончились – только, например, двадцать лет назад, – и они уже и не помнили, кто на кого обижался в школе. Когда бывало совсем тоскливо, Ася представляла, что прошло пять лет, она студентка, у нее новые друзья, вечером она идет по набережной при свете фонарей и слушает музыку, и ей хорошо.
Дальше не думалось в таком шуме. Мама ничего не ответила, и Ася пошла на урок. Вали не было, Ася нервничала и постоянно оборачивалась, будто Валя могла внезапно появиться из ниоткуда. На сообщения она не отвечала.
Утром ненадолго проглянуло солнце, но день вышел пасмурный, скукоженный, крапчатый, как грязное стекло в автобусе. Вали снова не было в школе, и хорошо, потому что Ася не хотела ее видеть. Вчера вечером мама зашла в комнату к Асе, когда она смотрела на планшете мультфильмы Миядзаки, и сказала:
– Мне сегодня звонила мама Вали Мироновой. Валя отказывается ходить в школу, сказала, что ты со всеми вместе ее гнобила. Что там у вас случилось? Почему она обманывает?
Ася рассказала, как было на самом деле. Мама только вздохнула.
После уроков Ася ездила по городу на маршрутке от конечной до конечной. Из одного конца города в другой. От новостроек до промзоны. Она слушала музыку в наушниках и старалась ни о чем не думать. Как будто ее вообще нет и никогда не существовало.
Потом ей снова вспомнился тот день, когда они с Яной и Лешкой ходили в заброшенную общагу. Там неподалеку от входа лежала крупная дворняга, серая, клочкастая, худая как велосипед. Увидев ребят, она уставилась на них с непонятным выражением.
Яна и Лешка спокойно прошли мимо нее, а Ася остановилась. Ей показалось, что она этой собаке не нравится. Она собак не понимала и опасалась, потому что в первом классе в гостях у маминой подруги ей вцепился в ногу с виду безобидный плюшевый пекинес.
«Ты чего тормозишь?» – крикнула Яна, а Лешка добавил: «Ты просто иди вперед». Лешка тогда не знал, что случится с ним через полгода и куда ему предстоит шагнуть.
Ася не хотела, чтобы все подумали, что она боится собаки, и осторожно двинулась ко входу. Собака оскалилась, заворчала, и Ася остановилась и закрыла глаза, чтобы пройти вслепую. Ей казалось, что это будет не так страшно.
И почти сразу она почувствовала, как кто-то сжимает ее ладонь своей, шершавой и теплой.
– Иди! Отсчитай десять шагов, – сказал Лешка. – Глаза можешь не открывать. Держи меня за руку.
Когда Ася наконец открыла глаза, они уже стояли на крыльце общаги, а собака лежала в пыли, на том самом месте, где скалилась на Асю. До конца дня Ася продолжала чувствовать, как ее ладонь лежит в Лешкиной руке. И потом, когда случалось что-то неприятное, она представляла себе, как другая рука крепко ее держит и ведет: не бойся, я с тобой. Где найти надежную руку, нужную и ей, и Яне, и, так уж и быть, Вале?
Маршрутка въехала на мост. Ася крепко сжала правой ладонью левую и так держала ее до самого дома.
Hi, Yana! I haven’t seen you for ages![1]