Я сам когда-то, тысячу лет назад, живой и крепкий, стоял у гроба и молчал. На мне было черное пальто, застегнутое на все пуговицы под самое горло, словно сверху меня облили тканью. Из рукавов торчали бледные, волосатые руки, которыми я и снял с лежащего в гробу какую-то кружевную салфетку. Показалось осунувшееся, желтоватое в смерти лицо женщины. Я не узнавал ее – я вообще не помнил это место, эту женщину… и даже это пальто. За спиной явственно кашлянули, и я вздрогнул – Смерть стояла почти впритык. Я чуть-чуть, на сантиметры, подвинулся. «Не помнишь, вижу?» – усмехнулся голос в голове. Я мотнул головой отрицательно. Человек в комнате взглянул в угол, и мне показалось, что он смотрит прямо на нас. Это точно был я. Изможденное лицо, морщины на лбу, тяжеловесный взгляд, карие глаза. Но в глазах его не было осознанности, просто слезы. Он наклонился внезапно и прикоснулся ко лбу женщины в гробу. Он стоял так очень долго, не отрываясь от ее лба, я видел, как слезы капают на нее и скатываются куда-то вниз. Отпрянув, словно испугавшись, он положил обратно салфетку и сел на табуретку рядом с гробом. «Параллельная реальность, понимаешь? – Смерть наконец-то согласилась ответить на мои немые вопросы, – Показываю тебе, что было бы, если б ты остался живой. Иди, посмотри, не стесняйся». Я вышел из угла, по кругу обошел меня же самого, сидящего на табурете, уткнувшегося в свои же руки лбом, с капающими между пальцев слезами. Стыдясь, я посмотрел в гроб – и вспомнил. Там, белая, блеклая, лежала девушка. Я очень любил ее, до совершенной потери себя, растворился в ней когда-то, миллион лет назад. И вот она, все еще красивая, но уже и не она вовсе, а просто пустое, безжизненное тело. Внезапно мой двойник встал и вблизи я увидел, что он гораздо старше. Седая щетина и волосы, суровые складки вокруг носа и рта – лет сорок, не меньше. Он встал над гробом, как-то воровато огляделся, скрутил пальцами ворот черной водолазки и снял с себя амулет – затянутый в серебро патрон девять миллиметров. Покачал на руке и опустил ей на грудь. Какое-то время он так и стоял, закрыв глаза и прижимая к ней цепочку.
Я завороженно смотрел на себя, растерзанного горем, я чувствовал, что вот та самая черта безумия, к которой шел столько лет. Вот она. Я наступил на нее черными броугами. Я подпирал ее, растирая в пыль свое прошлое носками черных траурных ботинок. «Смотри, смотри – голос скрежетнул. – Мы можем жить тысячу разных жизней».
Он шумно вдохнул носом и с грохотом закрыл крышку гроба. Суетливо покрутил глазами и поднял с пола старый, видавший лучшие дни молоток. Достал откуда-то из угла банку и неловко, придерживая каждый гвоздь пальцами, начал вбивать их в крышку. Он бьет по шляпкам, каждый раз содрогаясь всем телом. Крышка встала плотно, наглухо. Я смотрю во все глаза, не отрываясь, на его лицо, помертвевшее, спокойное. Он долго стоит, до тех пор, пока молоток просто не вываливается из руки на пол. Стряхивает рукав вниз и вытирает им глаза.
«А сейчас вишенка на торте» – глумливо сообщает голос, я оборачиваюсь и вижу, как он одним движением распахивает дверь на улицу, а там прыгает по снегу, под присмотров какой-то невидимой женщины, маленькая девочка в шапке с голубым помпоном. Он секунду смотрит на нее, а потом одним длинным ловким движением подхватывает ее на руки. Я вижу мельком лицо девочки – как две капли воды оно похоже на лицо ее матери, и лишь глаза, глубоко посаженные, карие – мои глаза. Голос в темноте угла шипит от смеха и наслаждается моим нелепым страхом. Смерть стучит посохом в такт своему смеху, снова выстукивая безумный и бессмысленный ритм, и я отключаюсь.
Я открыл глаза и увидел обеспокоенные и настороженные глаза сына. Я смотрел в них с пола – видимо, упал со стула и отключился. Он смотрит на меня обескураженно и чуть шутливо, мол, папа, ну как так?
– Долго я так, – хриплю я, опираясь на подставленную руку, – провалялся?
Я трогаю рукой затылок, на котором огромная шишка. Крови нет, но голова болит так, что жить не хочется.
– Да нет… минуту, может, – он встревоженно смотрит на меня, подставляет стакан воды, я жадно пью.
– Испугался?
Он неопределенно машет головой.
– Надо б нам лед приложить…
Через пять минут мы сидим на диване, он уже и забыл обо всем, глядя в телефон. Я прижимаю к затылку пакет со льдом, а на экране телевизора перед нами прыгает по крылу самолета и щурится Брюс Уиллис в «Крепком Орешке 4».
Я открыл дверь и оказался в своей квартире. В ней ничем не пахло – как и всегда, впрочем, но почему-то именно сегодня я об этом подумал. Я даже немного принюхался, как койот, вытянув свой короткий и не аристократичный нос. Нет, ничего. Я сбросил рюкзак прямо в прихожей, снял куртку и переоделся.
