Открываю глаза. Я лежу на полу, под голову заботливо подложена подушка. Сверху на меня, насмешливо щурясь, смотрит Одиночество. Я, кряхтя, пытаюсь подняться. Ощущение, что глотку все еще разрывает раскаленный газ.
– Интересный способ разговора, – шиплю я, ощупывая затылок. Шишки нет. – К чему это?
– Чтоб ты меньше страдал, – грубо говорит Оно. – Вот то, что ты видел, – это реальное одиночество. Понимаешь? Он последний раз людей видел четыре года как.
– Но… это же я?! – с ужасом спрашиваю. – Я же видел, что это я сам! Это что – будущее?!
– Не бери в голову, – оно отмахивается, – один из миллионов вариантов. Просто в голову пришло. Чайник вскипел, кстати.
Я все еще неуверенно обхожу стол, промываю огромный кусок пуэра и заливаю кипятком. Мы вместе завороженно смотрим, как прозрачный кипяток медленно наливается чернотой. Я разливаю чай по кружкам, и мы одновременно начинаем опасливо отхлебывать из них.
– Не стоит думать об этом слишком много, – прочитав мои мысли, говорит Оно, – есть вещи, которые понять ты все равно не сможешь. Будущее нестабильно, и оно всегда, каждую секунду разное. Каким оно будет – не знает никто. Возможно, то, что мы сейчас пьем чай, навсегда отложило какую-нибудь великую войну.
Я протягиваю керамическую чашку и чокаюсь с ним, делаю глоток.
– Или приблизили, – ехидно бормочет Оно и тоже отпивает, кривя губы. Молчание не гнетет меня – какой смысл говорить с отражением своего безумия, если все ясно и так? Оно пьет чай неспешно и в то же время делает глотки часто, сглатывает смачно, с явным удовольствием.
– А меда нет? – вдруг совершенно по-человечески просит Одиночество. Я ставлю перед ним банку меда, желто-янтарного, подаренного отцом, и маленькую ложку. Его глаза вспыхивают, и Оно, как медведь, лезет в банку, отковыривает здоровенный шмат замерзшего в холодильнике меда. Макает в чашку и облизывает, как эскимо.
– Эх… – вздыхает Оно, – вот чего не хватает, так это меда.
Я не спрашиваю, где ему не хватает меда – есть вещи, о которых лучше не знать. Я какое-то время наблюдаю за ним, и, не выдержав, спрашиваю: «А еще будет?»
Комната, в которой мы сидим, начинает резко темнеть, и все вокруг вспыхивает не светом, а наоборот, словно тьмой, как будто сумерки, сконцентрированные в маленьком шарике, вырвались и за мгновение заполонили собой все вокруг. Я шарю руками в полной, абсолютной тьме, и вдруг слышу голос.
– Папа. Папа, ты тут? – я немею от страха, узнав детский голос.
Вспыхивает лампа, я жмурюсь и моргаю от яркого света. Передо мной, шкодливо спрятав руки в карманы, стоит мой младший сын. Мой младший ребенок Паша, тот самый мой ребенок, с которым генетика сыграла злую шутку, и он так никогда и не заговорил. Так никогда и не сказал это пресловутое «папа». А безумие непонимания и неприятия реальности навсегда поселилось в его полыхающих голубых глазах. Он смотрит на меня сосредоточенным взглядом всезнающего одиннадцатилетнего ребенка. Подходит и обнимает. Я чувствую жар его тела и слышу, как грохочет где-то внутри, шумя, мое обожженное этой грезой сердце. Я глотаю ртом воздух, которого внезапно начинает не хватать, и стараюсь не выдать своей паники.
– Да, сынок, я тут! – я прижимаю его к себе. Его, нормального, говорящего и понимающего, впервые в жизни прижимаю к себе своего сына, который никогда таким не был и не будет, и зажмуриваю глаза с набрякшими от прорывающихся слез веками.
– Папа, а где ты был? – Паша отходит на шаг и приплясывает от радости. – Так долго тебя ждал тут. Кушать скоро будем?
Он ведет себя так, так как будто вот только утром я ушел на работу. Светлые голубые глаза светятся вниманием и нетерпением.
– Как ты, сынок? – я хриплю от застрявшего в горле комка и кашляю. – Иди, я еще тебя обниму, можно?
– Конечно, – Пашка подбегает и обхватывает меня снова маленькими ручонками, радостно тыкаясь мне в грудь светловолосой головой, и вдруг шепчет тихо: – Так тут скучно мне без тебя, пап…
Я не выдерживаю и прижимаю его еще крепче к груди, к стонущему от боли сердцу, понимая, что ублюдское Одиночество отправило меня в самую сладкую и страшную мою фантазию, в которой я оказался в голове своего младшего сына. Там, в глубине его разрушенного с рождения разума, в которой он остался самим собой и смотрит на мир сквозь пелену, сквозь толстую и бесконечно твердую скорлупу своего расколотого сознания. Я не сдерживаюсь и начинаю скрипеть, выпуская из глаз и горла слезы, и если бы я мог, я бы умер прямо здесь, прямо сейчас, чтобы забыть этот дикий выверт своего разума. Я слышу тонкое «папа, папочка…» и вскрикиваю от осознания невозможности этой реальности…
– Сука, урод… говно, боже, как страшно было, – я пытаюсь соскрести с себя остатки наваждения. Я снова на полу, скребу кафель неверными руками.
– Сердце уйми, умрешь же ненароком, – Оно смотрит на меня с любопытством, по-детски облизывая ложку меда вприкуску с чаем, как извозчик.
– Сука, – повторяю я, встряхиваю головой, стараясь выплеснуть из себя воспоминания, – зачем это?
