В кухне, большой и светлой кухне на столе стояла кружка, на дне которой бултыхался черной нефтью чай. Я отхлебнул, сглотнул его через силу и сразу помыл кружку – старая привычка, вдолбленная мне отцом. Вытащил из холодильника коробку с яйцами, уныло проверил срок годности и за пару минут сварганил себе мерзотного вида яичницу. Сел на стул – их у меня всего два – и начал есть под рокот грозы над Смоленским кладбищем. Давился и ел. Стул рядом заскрипел, и на него присело мое Одиночество. Оно, как и всегда, пристально смотрело, как я ем – такое же угрюмое, как я сам. Поковырялось пальцем в носу и взглянуло на меня. Я молчал и жевал, стараясь не смотреть на Одиночество. Быстро доел и, обойдя стол, помыл за собой тарелку. Оно смотрело жадно за каждым моим движением, бесплотное, но ощутимое Одиночество на стуле в моей кухне. Молчание угнетало, и я поставил чайник, чтоб он своим урчанием разбавил густую тишину.
– Что надо? – грубовато спросил я.
Одиночество усмехнулось и неуверенно показало плечами, мол, сам знаешь.
– Не понял, – хотя я как раз все понял.
– Все ты понял, – глухой голос моего Одиночества исходил не изо рта, а откуда-то из горла. – Не строй из себя придурка. И так тошно…
Оно развалилось на высоком барном стуле и смотрело на меня раскаленными, утопленными в узкий череп глазами. Садись давай. Рассказывай.
– «Рассказывай», – глухо повторил я, – что тебе сегодня?
– Как обычно, – голосом завсегдатая бара пробурчало Оно, разворачивая к себе лицом мой стул, и я сел, глядя в угольки глаз.
Меня прорывает, и я начинаю скрипеть, пытаясь выдавить из себя слова, а Оно молча и спокойно ждет.
– Устал. – я смотрю в пол. – Устал и заебался так, что сил нет.
– Не ругайся, – одергивает меня Оно, – говорить нормально ты же не разучился?
Я киваю.
– Все стало без толку, понимаешь? Деньги, счастье, радость, злость – все стало как кисейная занавеска. Вроде есть, но вроде и насрать, понимаешь? Знаешь, на что похоже, – я стучу пальцами, пытаясь подобрать слова, – как будто все, что было важно, стало вареным?
Оно смотрит на меня, как на неразумного.
– Ты же знаешь, что я плод твоего разума? – Одиночество хлопает меня по колену. – Все твое – мое.
– Так вот же! – вскрикиваю я радостно. – Как будто все, что раньше было свежим, вкусным, острым, вдруг стало как жижа? Все оттуда выпарили, весь сок, все, что текло по губам – ничего не осталось. Все это стало тухлым и бессмысленным.
Смотрю на Него с надеждой понимания. Оно молчит, чуть усмехаясь, и я молчу.
– Очень точно выражаешь мысли, – оно опирается локтями на стол, – и каково это – всегда есть в одиночку?
– Как и всегда, – огрызаюсь я, – привык.
Оно еще секунду сидит молча, а потом сильным ударом тонкой, мосластой ноги сбивает мой барный стул, и я с криком падаю на толстый паркетный пол головой вниз, но не бьюсь спиной, а как будто проваливаюсь в теплую воду.
Я оказываюсь в темном помещении, где прямо посередине стоит человек. Я призраком смотрю на него со спины. Я почему-то знаю, что он не слышит и не видит меня. Оглядываясь, я вдруг понимаю, что комната – это небольшая часовня, узкая и холодная часовня, вокруг образы святых, смотрят на меня кто с укоризной, кто с пренебрежением. Горят две толстые восковые свечи, опоясывая человека неровным, рваным светом. Тот что-то шепчет почти бесшумно, и вдруг в этой унылой согбенной фигуре я узнаю самого себя. Очерченный морщинами нос и губы, искривленные болью. Он встает на колени, медленно, со стоном, садится на пятки и падает подбородком на грудь. Шепот становится все тише, и я склоняюсь к нему, к самому себе, стараясь услышать и разобрать в этом бормотании подсказку. Внезапно я понимаю, что он молится, фанатично, пренебрегая правилами, запрокидывая голову, этот человек молится, а по щекам, путаясь в многодневной щетине, текут слезы, застревая меж грубых волос. Я внезапно чувствую запах. Так пахнет отчаяние – смесь ярости с одиночеством. Он накидывает на голову капюшон и перчаткой стирает с лица слезы. Я вижу, как он встает, отряхивается и надевает на лицо огромный противогаз. Он в последний раз окидывает взглядом часовню, равнодушно скользя по мне невидящим взглядом карих, почти черных глаз, стремительно выходит, и я вижу притороченный на спине автомат. Все это так несуразно, что я кричу бессмысленно: «Стой!», и выкатываюсь вслед за ним. Выскакиваю на улицу и замираю в ужасе. Вокруг на мили, насколько хватает глаз, я вижу скалы и горы, выжженные огнем. Зрение выхватывает обрывками человеческие скелеты, валяющиеся вокруг часовни. Кожа горит отчего-то, покрываясь волдырями, я пытаюсь вдохнуть и чувствую, как раскаленный, наполненный едким газом воздух раздирает мне легкие. Я спотыкаюсь и падаю, задыхаюсь, выпучив глаза. Теряя сознание, я вижу, как человек с автоматом за спиной ловко карабкается вверх по скалам, цепляясь за них длинными руками и все время оглядываясь.
