На книгу Холландера я наткнулась утром, после душа: в какой-то момент она, видимо, незаметно соскользнула с тумбочки под кровать и теперь маняще выглядывала уголком из тени. Поначалу, прибирая постель и особо тщательно взбивая подушки, я ее проигнорировала, однако потом все же не смогла устоять. Подняв книгу, я спустилась с ней в библиотеку и, прежде чем открыть, некоторое время задумчиво водила большими пальцами по запылившемуся переплету.
Читать оказалось в каком-то смысле проще и легче, нежели я ожидала. К конце концов, книга являлась всего лишь отстраненной биографией, и в этом нагромождении пассивных конструкций и маловнятных бессвязных предложений Джулиан ничуть не виделся во всей своей красе и живости. К счастью, его персону рассматривали с почтительного расстояния, как отделенную десятками лет историческую фигуру — в тексте не содержалось никаких шокирующих разоблачений, никаких намеков на скверные пристрастия, психические отклонения или смутные эдиповы мотивы. Только постоянно подчеркивалось неослабное желание Эшфорда отличиться в любом деле, за которое он брался, как будто ему попросту претило все, что ниже совершенства. В Итоне он неизменно брал всевозможные призы — как в учении, так и в спорте, — был лучшим среди флаг-сержантов Офицерского учебного корпуса при колледже. В 1913 году поступил в Кембридж, чтобы изучать математику, стремительно влившись в бурлящий водоворот многочисленных редколлегий, дискуссионных клубов и спортивной жизни университета. Однако разразившаяся на следующий год мировая война мгновенно перенаправила всю его энергию на получение звания лейтенанта в Королевском уэльском фузилерном полку, и спустя несколько месяцев Джулиан отправился на фронт.
Что же так влекло его туда? Давление родителей или внутренний порыв? Думаю, и то и другое. Единственный сын, от природы наделенный выдающимися дарованиями, воспитанный в стремлении занять достойное место среди пантеона аристократов, он, бесспорно, всю свою жизнь ощущал на себе бремя колоссальных родительских ожиданий. К его чести надо сказать, вырос он, полностью готовый принять эту нелегкую ношу. И нес ее Джулиан с присущим ему достоинством и несомненной естественной скромностью.
Все это было изложено в биографии достаточно живо, проницательно и вызывало немалую симпатию к герою исследования. Между тем меня постоянно цепляло регулярное упоминание Флоренс Гамильтон. Или Флоры, как с бездумной фамильярностью называл ее Джулиан. Я попыталась пролистнуть посвященные ей страницы, однако все их избежать было попросту невозможно. Глаза у меня словно сами задерживались на определенных словах и целых пассажах. Как, например, на триста второй странице:
«Хотя дневник Флоренс Гамильтон на удивление молчит об объекте моих изысканий — что для этой особы совсем не характерно, — совершенно очевидно, что их взаимоотношения достигли кульминационной точки как раз во время этого последнего отпуска. Ее следующее письмо к Эшфорду, отправленное 12 февраля, изобилует намеками и ссылками на это знаменательное, хотя и неизвестное нам событие: „Никогда не представляла, что в отношениях между двумя живыми существами может возникнуть столько радостного упоения, — восторженно пишет она, — и я могу лишь надеяться, что Вы испытываете то же, что и я. Ваши речи, как всегда, были столь осторожны и взвешенны. Как же изменила Вас эта проклятая, ненавистная война!“ Его ответ на это послание, к сожалению, не сохранился».
Могу себе представить, что в этом ответе говорилось. Он сам мне, помнится, признался: «Да. Была одна. Во время войны». Вот уж точно — «кульминационная точка».
На этом я перелистнула книгу до раздела с фотографиями, который оказался куда забавнее: Джулиан там представал и младенцем с совершенно ангельским личиком, и озорным светловолосым карапузом с родителями на каком-то празднике в Швейцарии, и уже юношей, демонстрирующим навыки флаг-сержанта в Итонском колледже, и молодым человеком в цилиндре, сфотографировавшимся с самим Уинстоном Черчиллем на скачках в Аскоте.
