Собрав мужа на работу, я отправлялась в город, распихав по карманам записки с адресом и моими данными, которые сочла необходимым указать. Год рождения, имя с фамилией и номером медицинской страховки. Весь день я бродила по улицам, вдыхая воздух свободы. Оказывается мой город очень красивый. Это было первое открытие. Вторым было то, что вокруг по улицам ходят приятные люди, чем-то похожие на меня. Третье открытие меня потрясло — очень сильно, просто безумно хотелось жить. Я чувствовала себя птенцом, только что вылупившимся из яичной скорлупы. Мой прежний маленький мирок всегда был ограничен этой скорлупой, и я думала, что за ее пределами ничего нет. Когда прочные и надежные, как мне казалось, его стены рухнули, была уверена, что смысла в существовании больше нет. Оказалось, что это были не поддерживающие, а ограничивающие свободу стены, за ними простирался незнакомый и интересный мир. Я бродила по городу, знакомясь с новой жизнью. Заходила в кафе и, устроившись где-то в уютном месте, потягивала кофе из большущей чашки, с удовольствием наблюдая за посетителями. Пусть денег в карманах было с гулькин нос, так это всегда так и было. На чашку кофе и мороженое хватало.
Еще мне очень нравилось заглядывать в чужие окна. Раньше за собой такой привычки не замечала. Это оказалось приятно. Я представляла себе, что живу в чье-то квартире, и сама на какое-то мгновение становилась другой. Эта игра так захватывала, что я напрочь забывала, кем являюсь на самом деле. Жизнь за чужими окнами казалось более счастливой. Наверняка там жили веселые люди, влюбленные и любящие, и все у них было хорошо.
— Какая чудесная комната, — я остановилась. Пользуясь случаем, что хозяев не было, а занавески на окнах были не задернуты, я рассматривала обстановку внутри.
Ничего особенного не было. Ни модного ремонта, ни дорогой мебели. Светло и ничего лишнего. Желтые в неяркие букетики обои, скромная мебель, люстра в три рожка со стеклянными в форме лилий плафонами. Но что-то привлекало в этой скромной обстановке. Потом я поняла. Это была детская кроватка в углу комнаты. Ребенка в кроватке не было. Вместо него сидел крупный плюшевый заяц голубого цвета, свесив непомерно длинные уши на круглые сытые щеки. Заяц был тоже несовременным. Таких нынче не делают. Да и сам дом был старым, времен развитого социализма. Поэтому и окна расположены низко. В современных домах первые этажи, как правило, занимают офисы или обслуживающие население службы. Это, конечно, правильно. Вряд ли кто-то испытывал бы радость, если бы знал, что в его окна бесконечно пялятся любопытствующие граждане. Но сама я была рада, что существует это окно, через которое могу погрузиться в счастливые мечты.
Если бы у нас был ребенок, Женечка тоже не стремился бы уйти из дома. Почему я его послушала. Показалось, что заяц в кроватке кивнул своей щекастой головой, подтверждая правоту моих мыслей. Конечно, он не стремился бы уйти. Я была бы для него не просто прачкой и кухаркой, но еще и матерью его дочки или сына. Может, он не любит детей? Вполне возможно. Я и сама не испытываю от них восторга. Очевидно, это потому, что мне приходилось иметь с ними дело в саду. Толпа воинствующих крикунов вряд ли у кого-то может вызывать нежные чувства. Хотя каждый по отдельности был милейшим ребенком. За исключением Семы Мамочкина. Но как он может быть милым при таком, как у него, родителе? Папа ездит на новой иномарке и очень этим гордится. Кажется, он какой-то бизнесмен. Ничего против иномарок и бизнесменов я не имею, но этот папа мне крайне несимпатичен. Каждого, у кого нет иномарки, он считает лохом. Об этом мне поведал сам Сема, заявив, что тоже считает лохами всех, в том числе и меня. Матери, насколько мне известно, у Семы не было. Теоретически она, конечно, была. Только руководству садика, как и воспитателям, о ней ничего не было известно. Развод, с кем не бывает. Сема неоднократно заявлял, что отец отсудил его у матери. Для ребенка это было поводом для гордости. Наверняка он не знал, что такое суд и как можно отсудить сына у матери. Непонятные и такие значимые слова вызывали у него чувство гордости. В его представлении это было что-то наподобие сказки, в которой добро побеждает зло. В глазах ребенка папа всегда является олицетворением добра. В моем же понимании Семин папа был отрицательным персонажем. Частенько в последнее время то здесь, то там появлялась информация о богатеях, воевавших с бывшими женами за право опеки над детьми. Сомнений не было, кто выиграет процесс. С ужасом представляла я матерей, лишенных права воспитывать своих малышей. От этого ненависть к таким вот Семиным папам горела во мне синем пламенем. Я даже смотреть спокойно на него не могла. Все мое нутро переполняла справедливая ненависть. Наверное, ненавидимый мною объект каким-то образом чувства к себе ощущал, потому как вел себя со мной чересчур вежливо.
