Подполковник Костин шел по коридору следственного изолятора. Эхо его шагов буквально заполнило этот узкий коридор, выкрашенный темно-зеленой масляной краской. Александр остановился около решетки, перегораживающей длинный коридор на две половины. Сержант, молча, открыл калитку, пропустив его во вторую часть помещения. Пройдя по переходу, он оказался в административном здании. Костин открыл свой небольшой кабинет и, положив папку в сейф, стал звонить по телефону.
— Товарищ генерал-полковник, разрешите доложить, — обратился он к Абакумову. — Это подполковник Костин.
— Что нового, Костин. Как идут твои дела?
— Все идет по плану, товарищ министр. Думаю, что Кулик в самое ближайшее время подпишет протокол о признании своей вины.
— Вот даже, как? — удивленно переспросил Абакумов. — Неужели, ты его загнал в угол?
— Трудно сказать, товарищ генерал, угол это или нет, но мне сегодня показалось, что он сломался. Он обратился ко мне с просьбой, чтобы я дал ему возможность обратиться к товарищу Сталину. Похоже, он хочет покаяться…
— Смотри, Костин…
— Я все понимаю, товарищ генерал. Пусть он посчитает, что я готов не только передать ему бумагу, но и отправить это письмо в Кремль.
Абакумов усмехнулся. Предложенная Костиным комбинация была в какой-то степени оригинальной по замыслу.
— Ты понимаешь, что это даст нам, если он в этом письме еще зацепит маленький вагончик с генералами?
— Я все понимаю, товарищ министр.
— Раз понимаешь, действуй…
Александр положил трубку и посмотрел из окна на улицу. Надев фуражку, он вышел из здания изолятора и неторопливо, побрел по улице. Улица утопала в зелени и была полна народу. Однако, Костину было не до красот лета. Он шагал, продолжая размышлять о своем разговоре с Куликом и Абакумовым.
Сейчас Александр хорошо знал, что было дальше тогда летом 1941 года. Сотни документов в его темно-коричневой папке были свидетелями падений и взлетов маршала Кулика. Похоже, Сталин хорошо знал, что Григорий Иванович в политику никогда не полезет и к ни каким заговорам не присоединится. Кулик был лично предан вождю, и Сталин ценил это качество выше, чем оперативно-тактические способности Григория Ивановича.
Костин присел на лавочку и, достав папиросы, закурил.
«Наверное для того чтобы обижаться на Сталина нужны веские причины. Были ли они у Григория Ивановича? — подумал Александр. — Конечно, были, и они были взаимны. Они начались с момента, когда вождь направил его на Западный фронт. Ждал ли он от маршала каких-то реальных действий, наверное, нет».
Насколько Костин помнил, впервые дни войны Кулика вызвал к себе Сталин.
— Григорий Иванович! — обратился к нему вождь. — Срочно выезжайте на фронт для оказания помощи руководству фронта. Наши командиры не в состоянии дать правильную оценку происходящим событиям, поэтому многие из них не могут принять грамотные решения.
Кулик, молча, слушал указания вождя. Он хорошо понимал Сталина, который тоже находился в растерянности, и сейчас ему как никогда требовалась объективная информация о положении на фронте. Вождь смотрел на него своими маленькими желто-зелеными глазами, стараясь понять, сможет ли этот человек, стоявший перед ним, выполнить поставленную задачу.
— Если у вас вопросов ко мне нет и поставленная задача ясна, то я вас больше не держу.
Маршал развернулся и направился к двери. Машина ждала Кулика во дворе кремля, около которой стояли адъютант и водитель.
— Куда едим? — поинтересовался у него молодой майор.
— На фронт, — ответил маршал. — Ты знаешь, я не собирался воевать в 1941 году. Я готовился к войне в 1942 году.
Майор с интересом посмотрел на маршала. Он был немного удивлен этим высказыванием Кулика, так как в последние время все разговоры военных крутились о возможном начале войны.
— Чего смотришь. Садись, поехали, — жестким командным голосом, произнес маршал.
О высказывании маршала мгновенно донесли Сталину, который, как известно, такого не прощал. Сталин редко принимал скоропалительные решения. Он был хитер и опытен. Он как настоящий охотник давал возможность дичи спокойно войти в расставленные им сети и когда дичь, забыв о страхе и опасности, теряла бдительность, вот только тогда охотник принимал окончательное решение, силок захлопывался, и из него уже не было выхода.
— Присаживайтесь, Григорий Иванович, — произнес Костин, обращаясь к генералу. — Чай будете?
Лицо бывшего маршала напряглось, а глаза испугано заметались по кабинету, разыскивая какой-то скрытый подвох.
— Спасибо, гражданин подполковник, не откажусь, — ответил он и осторожно присел на стул. — Что-то вы сегодня необычайно доброжелательны ко мне, что не скажешь о ваших подчиненных.
— Что по-прежнему бьют?
— Нет, просто гладят по голове.
— Я разберусь с ними, — ответил Костин. — У них служба такая, ведь вы не хотите помогать следствию, укрываете врагов государства.
Александр улыбнулся. Маршала можно было понять, когда человека три месяца били во время допросов и вдруг… Кулик взял в руки металлическую кружку с чаем и преподнес ее к губам. Он громко подул на жидкость прежде, чем сделать глоток из кружки.
