Александр посмотрел на женщину. Он в этот миг был готов поделиться с ней своими мыслями и переживаниями, но этот момент был лишь мигом его слабости. Он вовремя «взял себя в руки» и, не ответив ей на вопрос, просто улыбнулся.
— Чего ты улыбаешься? Ты думаешь, что я настолько глупа, что не могу понять ваши служебные ребусы? Напрасно, ты так думаешь! Я не плохой психолог, если хочешь знать.
Эта реплика снова вызвала у Костина улыбку. Он обнял Зою и, прижав к груди, поцеловал ее в губы. Она оттолкнула его и с испугом посмотрела по сторонам.
— Ты что делаешь, Саша! А если люди увидят, что они о нас подумают?
— Они просто позавидуют нам, нашему счастью…
Зоя взяла его под руку и тесно прижалась к Костину.
— Поехали ко мне, — предложила она ему. — Поехали, я хоть накормлю тебя домашней едой. А если честно, то я просто соскучилась по тебе.
Александр улыбнулся ее предложению, ведь он не был у нее больше месяца. Они развернулись и направились в сторону метро.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Костин, обращаясь к Кулику. — Надеюсь, что ничего страшного с вами не произошло.
Александр прошел к столу и, повернувшись к Григорию Ивановичу, улыбнулся, словно, старому и доброму товарищу.
— Спасибо, — коротко ответил бывший маршал.
Костин сел за стол и стал выкладывать из папки документы. Он иногда бросал свой взгляд на Кулика, отмечая про себя его бледность и худобу.
— Я надеюсь, Григорий Иванович, что нас больше не бьют мои подчиненные? Это уже хорошо. Курите, папиросы на столе…
Кулик закурил. Выпустив дым в серый потолок, он задумался. Его оторвал от размышлений голос следователя.
— Григорий Иванович! Давайте вернемся к нашему старому разговору, к сдаче немцам Керчи и Ростова. Вы же знаете, что командующий войсками Крыма Левченко, которому вы были направлены Ставкой, был арестован после этого и в конце января 1942 года, был осужден на десять лет лишения свободы. А вас сия чаша миновала…
— Да я знал, об этом. Я тоже ждал ареста и суда…
— Но вас не арестовали…
— Все просто, гражданин следователь. Тогда я вовремя написал письмо, как говорят, покаялся…
Костин хмыкнул и посмотрел на Кулика.
— А вы знаете, какие показания в отношении вас дал Левченко? На суде Левченко всю вину за сдачу городов взял на себя. Как это понимать, Григорий Иванович? Единственно в чем он вас обвинил, что якобы вы своими пораженческими настроениями и действиями способствовали сдаче этого важнейшего в стратегическом отношении города. Заметьте, это не мои слова, это выдержки из документов суда… Скажите, как вы считаете, Левченко мог самостоятельно принять подобное решение, не советуясь с вами, то есть с представителем Ставки, заместителем наркома обороны?
Этот вопрос Костина, словно «прибил» Кулика. Ему на какой-то миг показалось, что Кулик стал даже меньше ростом.
— Я же вам уже сказал, что я обратился с письмом к товарищу Сталину. В письме я описал, что сдачи городов были вынужденной мерой, имеющимся на тот момент силами мы не могли удержать эти города. Думаю, что он услышал мой голос и все понял.
— Вам не кажется, Григорий Иванович, что вы как носитель зла и трагедий. В начале войны вас отправили на Западный фронт оказать помощь генералу Павлову — результат вы живы, а Павлова расстреляли. Осенью вас направили на Южный фронт оказать помощь и организовать оборону Керчи — результат известен. Вы живы, а генерал Левченко осужден на десять лет…
— Что вы этим хотите сказать, гражданин подполковник?
— Я уже сказал, Григорий Иванович. Ведь насколько я знаю, вы и летом 1941 года писали письмо Сталину, пытаясь оправдаться перед ним.
— И что?
— Сделайте вывод сами. Теперь вы заняли то место, которое уже давно ждало вас. Вот вы скажите, в ходе следствия было установлено, что вы, будучи представителем Ставки на Южном фронте злоупотребляли своим служебным положением. Я сейчас вам зачитаю, а скорей напомню показания, которые дал председатель Крайисполкома товарищ Тюляев. Зачитываю: «Кулик по прибытию приказал Краснодарскому военторгу обеспечить его продуктами по оптовой цене, что и было исполнено. Используя самолет транспортной авиации вы отправили в Свердловск своей семье следующие продукты: муку, масло, сахар, двадцать пять килограмм паюсной икры, пятьдесят ящиков мандарин, десять ящиков коньяка… Всего на 85000 рублей». Да, Бог с вами, вы приказали, чтобы все эти затраты были отнесены на счет тыла фронта. А, Левченко, был осужден лишь за то, что по вашему совету сдал Керчь… и при этом, он не вывозил продукты питания самолетом.
— Я за это все уже ответил, — ответил Григорий Иванович. — Дважды за один поступок не судят.
Голос его был каким-то глухим, словно отвечал откуда-то из подземелья.
— Вы правы, Григорий Иванович, дважды за один и тот же поступок не наказывают. А, жаль… Солдата бы расстреляли, а вас вот пощадили…
