Тим провёл пятернёй по тонкой спине, просчитал костяшками каждый позвонок, зарылся в волосы и его повело. Член нетерпеливо дёрнулся в трусах, яйца сжались в тугой комок, а тёплый выдох в области плеча не дал шансов остановиться. И не важно, что любимая ещё спит, проснётся на самом интересном и присоединится.
Тимур перекатил Рину на спину, провёл влажную дорожку языком по шее, лизнул сосок, засосал его в рот, карябая слегка зубами, спустился к животу, обвёл выемку пупка, раздвинул ножки и мазнул по горячим складочкам. Карина выгнулась, застонала, повела бёдрами навстречу ласкам, сладко выныривая из сна.
Тим не останавливался, лизал, всасывал, покусывал, бил точечно кончиком языка, удерживая одной рукой подёргивающиеся бёдра, а пальцами другой катал по кругу у входа во влагалище, ныряя быстрыми движениями внутрь и выныривая наружу.
Карина стонала в полную мощь, стискивала груди, теребила соски и изнывала в нетерпении. И если раньше она ждала от таких ласк взрыва, то сейчас Рина боялось его, боялась, что всё снова на её оргазме кончится.
– Если ты остановишься, я подам на развод, Тимур, – рыкнула Карина, разлетаясь на части и цепляясь в его волосы.
– Не остановлюсь, – пошло облизал блестящие от смазки губы. – Никогда не остановлюсь.
Подтянулся наверх, накрыл её собой и обрушился с голодным поцелуем на губы, одновременно входя на всю длину. Рина была до умопомрачения узкой, мягкой и влажной, сносящей своей бархатистостью оставшиеся капли разума. Глаза сдавило темнотой, разряды забегали по крови, облизывая позвонки, сползая по копчику вниз, простреливая мошонку мелкими покалываниями. Он знал, что в Рине будет охрененно, но не представлял, что так. Это как погружение на глубину, неконтролируемое схлопывание лёгких, шустрые пузырьки, прорывающиеся в мозг, и всё, что нужно, – сделать глубокий вдох и потеряться в толще воды.
Карина ощутила небольшую боль, которая стремительно перерастала в тепло, нагнетала давление и заполняла каждую клеточку организма. С каждым толчком горячие волны пробивали броню, накатывали, затапливали, смывали прошлое, зарождали новое, и это новое пыталось вырваться, охватить всё пространство, разметать её частицы во вселенной.
Она расслабилась, отпустила себя и взорвалась от обрушившегося оргазма, словно небо упало на землю, оставляя под собой размякшую, сырую тряпочку. Тим догнал её следом, с болью изливаясь и шипя, как от кипятка, пролившегося на плоть.
– Люблю тебя, Карина. Больше жизни люблю, – шептал, беспорядочно целуя расслабленное лицо. – Такая сладкая, горячая, нежная. Самое лучшее, что могло случиться в моей жизни.
Рина не могла выдавить и слова, сил осталось только блаженно улыбнуться, прильнуть к любимому и закрыть глаза. Она обязательно скажет ему завтра, и как любит, и как ей было хорошо, и как он дорог ей, дороже всего на свете.
А утром Тимур снова разбудил её ласками и любил неторопливо, тягуче и нежно. Рина плавилась, сгорала, снова плавилась и пульсировала в его руках. Сердце, как сумасшедшее, билось, пыталось выпрыгнуть через глотку, падало вниз живота и сплеталось ударами с его – большим и мужским.
– Дай мне пару месяцев, и я устрою тебе самое лучшее свадебное путешествие. Обещаю, – шумно дыша, произнёс Тимур.
– Я тебе верю, – тихо проговорила Карина, гладя мужа по груди и стараясь успокоить его взбесившееся дыхание.
Ближе к обеду молодые выбрались из постели, поели и поехали домой, обсуждая ремонт и переделки в квартире. В свой дом Карина возвращаться не захотела, слишком много горя перенесли его стены, слишком много впитали боли. Там всё напоминало о маме и жизни с Волковыми. У Тимура было спокойнее и роднее, а семейный уют и тепло они создадут, поменяв обшивку и мебель.
Попав домой, закрыв входную дверь, супруги Лемоховы-Карамышевы пропали на две недели для всех. Доставка еды, пара звонков родителям – всё, что ещё слабо соединяло их с окружающими. Им не нужен был никто. Для них существовали только они. Тимур ввёл Карину в мир секса, продемонстрировав, насколько это приятно, разбудив в жене жадность, раскрыв её для себя, а Рина с удовольствием раскрывалась, жадно впитывала новые ощущения, убитые когда-то двумя уродами. О них она вспомнила только раз, стоя под душем и глотая солёные слёзы. Столько времени она лелеяла свою боль, столько скручивалась в панцире, столько бинтовала повреждения вместо того, чтобы их лечить.
Эпилог
Выстрел, второй, третий. Жму плавно на курок, с удовольствием сжимая нагревшуюся от ладоней рукоять Бердыша. Перевожу короткий ствол на мишень слева, прицеливаюсь и равномерно пробиваю центральный круг крест на крест. Голова опустошается от мыслей, сознание плывёт в след пущенным пулям, касается разлинованного листа, облизывает его и возвращается обратно, уравновешивая и возвращая на землю.