Лиристы извлекали из конопляных струн, натянутых на обтянутые воловьей шкурой черепаховые панцири, божественные по красоте звуки. Кифаристы, как настоящие профессионалы, играли на тяжелых деревянных кифарах стоя, свысока поглядывая на коллег из простонародья.
А сколько здесь авлосов! Короткие, сделанные из рога – такие дают высокий звук, но в узком диапазоне. С длинными бомбиксами из самшита – низкозвучащие, зато с широким диапазоном, до двух октав. Вот еще медные, тростниковые, костяные…
Наконец вывели обнаженного фармакоса – добровольца, который будет символически принесен в искупительную жертву, чтобы очистить город от всяческой скверны.
Аглая знала, что в древности осужденного на смерть преступника выгоняли за пределы города и забрасывали камнями. Со временем ритуальная казнь превратилась в веселый безобидный обычай, поэтому фармакосом мог стать любой желающий, при условии, что он обладает приятной внешностью.
Молодого симпатичного грека под звуки авлосов, свист и улюлюканье горожан погнали к городским воротам. По дороге женщины старались хлестнуть его ветками смоковницы по гениталиям. Тот со смехом уворачивался, грозя кулаком особенно рьяным ревнительницам чистоты.
За городской стеной ему в качестве награды за унижение вручили кусок сыра, хлеб и смоквы, после чего отпустили. Тогда возбужденные зрелищем эллины двинулись к багину Митры.
Святилище представляло собой точную копию знаменитого храма Аполлона Эпикурия в Бассах. Видимо, рекруты из Аркадии в армии Александра Македонского, бережно хранившие в памяти воспоминания об отечестве, решили воссоздать его частицу.
Статуя, которая когда-то украшала храм изнутри, теперь посеревшая, выщербленная, сиротливо стояла в центре маленькой площади, беззащитная перед ветрами и непогодой. Обнаженный бог в левой руке сжимал лук, намотав на предплечье тонкий плащ. Правую руку со стрелой он отвел в сторону, словно раздумывая – стрелять или нет.
Перед входом в багин выстроились мехаристы.
Отовсюду стекались бактрийцы.
Адепты Аполлона окружили одинокого бога, хором распевая гимн. Бехдины бросали на них косые взгляды. Эллины не решались толпой зайти в храм – из опасения, что мехаристы могут посчитать это открытой конфронтацией. И тогда на головы и плечи богомольцев обрушатся плети и древки пик.
Несколько десятков эллинов все-таки решились зайти внутрь, чтобы помолиться под древними фресками. Их никто не остановил, да это было бы и непросто – они легко, как нож в масло, влились в плотный поток бредущих к храму людей, моментально растворившись в нем.
Аглая с Куджулой присоединились к смельчакам. Поднявшись бок о бок с бактрийцами по залитым солнечным светом ступеням крепидомы, они окунулись в тень перистиля, прошли сумрачный пронаос и вскоре оказались в главном зале.
Куджула осмотрелся.
Широкую целлу пересекают косые лучи солнца, бьющие из окон между двухъярусными ионическими колоннами со стороны бокового нефа. В глубине зала высится гранитная стела с рельефом, изображающим рождение Митры из скалы. Обнаженный бог согласия и солнечного света держит в правой руке кинжал, а в левой – горящий факел, разгоняющий тьму. Его голову увенчивает колпак со свисающей набок верхушкой. Перед стелой расположен большой алтарь, возле которого выстроились на литургию жрецы в длинных белых одеяниях и остроконечных шапках с башлыком, держа в руках барсманы[139]. А народ все прибывает и прибывает…
Каждый, кто входил в храм, в первую очередь направлялся к огромному медному чану, чтобы окропить себя освященной водой. Вот уже замелькали плетки над голыми спинами фанатичных адептов, стремящихся очистить дух самобичеванием.
Послышалось заунывное пение жрецов, за ним последовал рев толпы, подхватившей молитву, да такой мощный, что сидящие на балках голуби взлетели, бестолково заметавшись под крышей.
Эллинов прижали к стене, где отчетливо виднелись фрагменты старинных фресок. Аглая торопливо зашептала молитву, уткнувшись подбородком в сдвинутые кулачки. Куджула изо всех сил пытался оградить македонянку от напиравшей толпы. В суматохе оба забыли, зачем пришли в храм.
Внезапно раздались радостные выкрики, толпа зашумела. По боковому нефу вели быка. Погонщик тянул его за обвязанную вокруг шеи и продетую сквозь кольцо в носу веревку. Мощный блестяще-черный гаял[140] с белыми ногами – красавец! – от боли прикрыл глаза и высунул язык. По бокам шли погонщики, которые упирались в него плечом, пресекая попытки жертвы свернуть в сторону.
Толпа почтительно подалась, пропуская быка к алтарю.
Возле алтаря жрец залил ему в ухо воду, чтобы тот отряхнулся, публично выражая этим готовность умереть. Потом быку связали ноги и повалили на пол. Жрецы посыпали его голову мукой и солью, после чего двое налегли на жертву сверху, а третий задрал ей голову вверх. По залу разнеслось громкое торжественное пение.
