Верховный жрец с тесаком в руке наклонился над гаялом, примерился, а затем резкими движениями вверх-вниз начал пилить ему шею. Почувствовав боль, бык заревел. Несколькими взмахами жрец разворотил шею до позвоночника. Крик несчастного животного перешел в сипение, сменился бульканьем. Из раны брызнула алая струя, заливая белые одежды служителей культа. По храму пронесся радостный гул.
Бактрийцы выкрикивали: «Митра!.. Сияющий!.. Дай мне сына!..»
Жрецы вонзили в тушу крючья, перевалили ее на алтарь. Вокруг стола что-то происходило, но Куджула видел лишь море качающихся бритых голов. Они опускались, снова поднимались… Толпа напирала, двигаясь по направлению к алтарю. Наконец он понял – бактрийцы пролезают под столом, мажутся кровью, а затем падают ниц перед рельефом Митры, вознося ему молитвы.
Привели еще одного гаяла, и тавроболий повторился.
Внезапно жрец что-то прокричал. Бритые головы разом повернулись в сторону стены с фресками. Толпа угрожающе обступила эллинов. Сверкали гневом глаза, поднимались сжатые кулаки, звучали проклятия. К ним потянулись сотни рук. Куджула яростно отбивался, защищая Аглаю.
«Набарз!.. Пусть омоются кровью!.. Светоносный Митра!.. Слава Амешаспентам!..» – кричали бактрийцы.
Эллинов вытолкали к жертвеннику. Огромная столешница покоилась на массивных тумбах из позолоченной бронзы, между которыми виднелись ступени лестницы, спускавшейся в глубокую яму. И лестница, и алтарь, и сами жрецы – все вокруг было измазано кровью.
«Митра! Митра! Митра!..» – рокотала толпа.
Искаженные гримасами ярости лица придвинулись вплотную, руки грубо пихали эллинов к яме…
Обняв обессилевшую от страха македонянку за талию, Куджула вслед за остальными ступил на лестницу. Аглая поскользнулась и вскрикнула, но он успел подхватить ее. Лавровый венок, символ Аполлона, упал с ее головы. Так они и спускались: в обнимку, стиснутые телами товарищей, в страшной духоте.
Вот и дно ямы, под ногами – месиво из пропитанной кровью земли, слизи, полусгнивших останков жертвенных животных, костей. Сквозь щели в досках льется кровь быка, стекая по лицам людей, шеям, рукам…
Эллины падали в грязь, поднимались, снова падали, потом на коленях, цепляясь друг за друга, подползали к лестнице на другом конце ямы, карабкались вверх по ступеням.
Аглае стало плохо, ноги подкосились. Подхватив ее, Куджула прислонился спиной к кирпичной стене, чтобы не упасть самому. Внезапно послышался скрип, и стена подалась. За бронзовой решеткой оказалась ниша.
Он втащил македонянку внутрь крошечной камеры, чтобы дать ей возможность передохнуть. Кромешная темнота вокруг, кровь и этот тошнотворный сладковатый запах!
Аглая тихо стонала от страха, цепляясь за любимого. Куджула бессознательно пошарил рукой. Кусок каменной плиты! Он быстро ощупал находку – странная форма, но обломок удобно лег в ладонь.
«Пусть только тронут… Разобью голову любому!» – мрачно думал кушан, сжимая пальцами примитивное оружие.
Нужно было выбираться наверх.
Куджула помог македонянке вылезти из ниши, подняться по лестнице. Вскоре оба стояли среди эллинов. Бактрийцы погнали залитых кровью, униженных людей к выходу, словно стадо баранов. Выйдя на дневной свет, Куджула с Аглаей вздохнули полной грудью, наслаждаясь чистым воздухом, солнцем и свободой.
Только тогда кушан разжал пальцы и посмотрел на предмет, который держал в руке.
Иешуа приходил к Деимаху каждый день, чтобы справиться о здоровье. Бассарей регулярно обрабатывал рану, а женщины окружили главу семейства заботой и вниманием. Наконец, спустя неделю, врач решил, что кризис миновал, а значит, больной пойдет на поправку. В этот день Гермей поделился с другом радостью: отец утром попросил бульона на мясе дроф.
Когда Городскому совету сообщили, что стратег выздоравливает, он решил ознаменовать это событие каким-нибудь публичным праздником. С Амударьи как раз пришла флотилия купеческих каюков с грузом ханьских товаров. Просмоленные одномачтовые лодки покачивались у берега со спущенными парусами.
Продав товар, купцы заселились на постоялые дворы и от безделья сорили деньгами. Матросы тоже не знали, куда девать жалованье, поэтому разбрелись по городу в поисках доступных развлечений.
Афродисия, праздник свободной любви в честь Афродиты, началась сама собой, так что архонтам оставалось лишь выделить деньги из городской казны на проведение центрального события – мистерии.
По украшенным цветами улицам и площадям Бактры бродили компании пьяных матросов в сопровождении доступных девиц.
Харимту храма Афродиты не справлялись с наплывом клиентов, несмотря на появившееся в городе огромное количество свободных женщин, готовых отдаться за деньги любому желающему. Хозяйке диктериона пришлось объявить набор свежих диктериад из числа бедных крестьянских девушек.
Давно прошли времена, когда прелюбодейку сначала выставляли на всеобщий позор на агоре, а потом провозили через город на осле, после чего за ней закреплялось прозвище «Проехавшей на осле». Или водили связанной и оплеванной по городу, чтобы затем лишить гражданских прав.
