Цветовые волны немыслимой красоты медленно закручивались под ней спиралями, размывались, танцевали, перетекали одна в другую. Галактики плыли в бескрайнем просторе вечно длящегося времени и на глазах Рады рождались, сияли, сгорали и рождались вновь. Хвостатые кометы чертили карту небесных дорог, волоча за собой длинные потоки льда и пламени, газовые хвосты, в которых сгорала звездная пыль. Лучи тысяч и тысяч солнц пронзали вечную темноту, мчались сквозь пространство в никуда по одному им известному пути, мчались столь быстро, что казались статичными, прорезали вечную ночь ослепительными копьями света.
Рада больше не была собой, но при этом так остро, так сильно ощущала все вокруг нее. Ритм Вселенной, пульсацию миров. Оглушительно ревели сжатые в маковую росинку белые карлики, стремясь взорваться в любой миг, и их шум в этой вечной тишине был режущим уши. Тихо шептали почти потухшие звезды, в чьих сердцах уже успел отгореть весь первобытный жар и пыл, и теперь они лишь в последний раз едва слышно допевали последние сказки окружающим их стылым планетам, иссушенным и измученным, готовым уснуть. Звонко и радостно возносили гимн вечности пылающие сердца тех звезд, которым предстояло еще гореть и гореть, под чьими лучами грелись иные миры с иными небесами и иным воздухом. Пели планеты, нежностью своих голосов напоминая тихую летнюю ночь, трели соловья, легкий шелест воды и треск цикад. Шумели, будто сосновый лес под ветром, солнечные ветра, привольно носясь на бескрайних просторах. И все это сливалось в одну единую песню, от которой все тело Рады звенело, пульсировало, вибрировало в такт, словно и она была лишь крохотными золотыми пылинками, которые несет по своей могучей реке бесконечное Время.
Звонкими копытами отбивали серебристые звезды Небесные Кони. Где-то дремал громадный змей, обхвативший весь мир, сжимая в своих когтях золотую Цепь Эпох, и оба его глаза загадочно мерцали из-под полуопущенных век, один — белым, другой — черным. Где-то слышалась песня и шепот, мелодия лунных флейт, вплетенная в волосы первой, что заговорила с ветром. Летел на могучих огненных крыльях громадный то ли змей, то ли сокол, волоча под длинными фиолетовыми перьями песни первых людей.
Раде казалось, что она спит, что она живее, чем когда-либо была, что она не более, чем мешок с костями и при этом — мягкая глина, всегда новая, всегда живая. Ее глаза открывались все шире и шире, ее душа распахивалась навстречу, выворачиваясь наружу и отдавая себя до самой последней черточки.
По садам, не знающим печали и горести, бродили золотые существа с громадными глазами, чьей судьбой была вечная радость. Они пели и танцевали, кружась в ворохах розовых лепестков на мягкой траве, которую гребнем чесали Ветры Времени. Глубоко во тьме самых темных нор ждали твари с глазами чернее отчаяния, с холодным разумом и извечным голодом, ждали своего часа, чтобы безжалостно ужалить, раздробить, разломать в прах. Кто-то огромный и безымянный танцевал в золотом свете, разбросав вокруг себя то ли крылья, то ли руки, и золото лилось из его безмятежных глаз, а каждый удар могучей стопы разрушал в пыль миры.
Рада не понимала, что происходит с ней, кто она такая, почему и зачем она здесь. Медленно падая сквозь водовороты из галактик, хороводы звезды, огненные потоки метеоритных дождей, она все глубже и глубже уходила во что-то бездонное, что-то, чему не было имени, и оно смотрело на нее в ответ своими огромными глазами, ее же собственными глазами изнутри наружу и снаружи внутрь.
А потом был рывок, и галактики отступили прочь, отдалились от нее, вытекли каплями ртути из ее тела, чтобы остаться там, где им и было место. А Рада вдруг ощутила невыносимое жжение в легких, головокружение, тошноту. Рот сам раскрылся, горло дернулось, стремясь наполнить легкие, и она сделала первый вздох. Потом второй, потом третий.
Чувства возвращались странно медленно и неохотно. Рада поняла, что лежит на холодном камне, на боку, и ее узлы больно врезаются промеж лопаток. Потом из кружения звезд выплыли очертания большой пещеры, освещенной сполохами света откуда-то снизу. Впереди был обрыв, самый конец пандуса, по которому они шли, сообразила Рада. А позади нее — надежный каменный выступ скалы.
Напротив нее лежала Лиара, широко открытыми глазами глядя на нее и тяжело дыша. Рада попробовала заговорить, но здесь, в такой близости от источника, не было звука. Волны мощи снизу равномерно взбалтывали пространство, словно терпеливая хозяйка, взбивающая масло, и пространство становилось густым, как патока. Здесь звук не мог нарушить вековечную тишину.
Глаза Лиары были странно светящимися сейчас, будто внутри них горели те самые сияющие пульсары, чью странную песню она слышала всего несколько мгновений или целую вечность назад. Рада судорожно дышала, не слыша даже привычного шелеста воздуха, проходящего через стиснутое горло, не слыша даже собственного стука сердца. Дышала и смотрела в глаза искорки, которые были совсем близко.
