Может, оно и к лучшему? Земля уже истомилось без дождя. Сухая, выбитая почти что в камень дорога под ногами Рады была тому доказательством, как и жесткие травы, которыми, будто щетиной, поросли обочины. Ветер поднимал из-под ног мелкую пыль, которая покрывала всю Раду с головы до ног ровным слоем. От нее даже золотистые кудряшки искорки слегка потускнели.
Караван Младших Сестер под предводительством хмурой Уты, то и дело сплевывающей сквозь дырку на месте отсутствующего клыка, тащился день за днем на север вдоль самой кромки леса. Чуть больше четырех десятков Младших Сестер, которым в этом году исполнилось восемнадцать лет, шли в Рощу Великой Мани, чтобы обрести крылья. И Раде в первые дни даже не верилось, что она тоже направляется туда с той же целью.
Богиня, уже совсем скоро я смогу летать. Это не укладывалось в голове, просто не укладывалось и все. Впрочем, Рада старалась и не думать об этом вовсе. Что толку? Последние месяцы в становище Сол научили ее одному: меньше думаешь — крепче спишь и в прямом, и в переносном смыслах. Чем тише была ее собственная голова, когда удавалось заткнуть противный внутренний голос, только и делающий, что шепчущий ей всякую ерунду, тем спокойнее проходили ее дни. Ушли кошмары, что так терзали ее какое-то время назад, а вместе с ними прошла и смертельная усталость от вечного недосыпа. Ушли резкие эмоции, благодаря которым ее кидало из стороны в сторону, будто поплавок на штормовых волнах. Осталась только золотая пульсация в груди и странное, щемящее чувство, не пропадающее ни на миг. Лучше всего ему подходило слово «стремление». Это и было бесконечное стремление к чему-то, чему Рада не могла дать названия. Все ее существо хотело… чего-то. Истомленное, измученное, пересохшее, как земля под ногами, оно молило о чем-то ином, оно искало выхода, но пока еще не могло его найти.
Она всмотрелась вперед, вдыхая сырой вкус восточного ветра. За темными макушками Каэрос виднелась дорога, светлым полотном тянущаяся вдаль. Слева белели острыми снежными шапками горы, по склонам которых сползал густой лес, справа протянулась зеленая степь Роура. Изо дня в день окружающий пейзаж мало менялся, разве что дорога порой петляла, повторяя изгибы опушки. Этим путем испокон веков молодые Каэрос шли в Рощу Великой Мани, и дорога помнила их всех, древняя, ровная, никогда не меняющаяся.
Какое-то странное чувство охватило Раду. Все, что происходило сейчас с ней, казалось священным, пусть путь и был однообразным, пусть изо дня в день ничего не менялось. Но в этом-то и была своеобразная странная красота, которой она раньше никогда не чувствовала. Две тысячи лет анай повторяли один и тот же путь, и сейчас Рада шагала по нему, чувствуя, как вытянулась через эту толщу времени связующая нить от нее к той самой первой Каэрос, что когда-то вот также направлялась навстречу своей судьбе на север.
Она никогда не интересовалась историей и презирала Церковь Молодых Богов, присвоившую себе право исчислять эту историю и измерять ее тысячами крохотных линеек. Мир Этлана Срединного был ровным, что стрела: столько-то лет прошло со времен Ирантира, столько-то — с создания Мелонии, столько-то — с Танца Хаоса. И над этой стрелой склонялось бородатое морщинистое лицо Жреца с холодными глазами, который трясущимися пальцами помечал ее вехи, запечатлевая в них то, что имело значение, отбрасывая то, что было не важно. Именно Жрецы писали историю, а потому никто не посмел бы забыть, что лишь благодаря Церкви этот грешный мир все еще продолжал существовать. И сухое, бестрепетное изображение Грозара попирало своей мраморной пятой людские надежды и стремления, мечты, дерзновенные желания. Нет ничего, кроме Молодых Богов, помните о Молодых Богах, помните о Церкви и только о ней, ведь благодаря ей вы и существуете на свете. А коли вы не будете верить, коли не будете слушаться, коли не будете платить десятину и молить о прощении, коли не раскаетесь в своих грешных мыслях, кара Грозара падет на вас. И ведь Жрецы держали свое слово. Сколько раз горели деревни, что не соглашались платить ту самую десятину не из-за того, что так ненавидели Церковь, а оттого, что неурожай побил их поля, а волки разодрали всю скотину? Сколько мужчин и женщин было замучено и запорото потому, что они не желали признать авторитет Жрецов? Сколько судеб было искалечено только потому, что лишь Церковь имела право владеть миром и править мыслями людей, предъявляла свои священные права на их судьбы и души?
Раде и раньше-то это все не нравилось, а теперь и вовсе казалось чудовищным. Иссушенный, жесткий мир, лишенный цвета и жизни. Бесконечная усталость и равнодушие к тому, что произойдет, потому что ничего изменить ты уже не сможешь. Ты можешь лишь смириться и раскаяться, а потом сложить ручки на груди и умереть, чтобы уж точно никому не мешать и ни в чем не грешить. Мерзость!
