Последняя запись в дневнике доктора (в феврале 1920 г.) звучит так: «Довольно глупости, безумия. В один год я перевидал столько, что хватило бы Майн Риду на 10 томов. Но я не Майн Рид и не Буссенар. Я сыт по горло и совершенно загрызен вшами. Быть интеллигентом вовсе не значит обязательно быть идиотом…
Довольно!
Все ближе море! Море! Море!
Проклятие войнам отныне и вовеки!»
Белая гвардия, и вместе с ней автор дневника, уходит с Кавказа, готовясь покинуть Россию.
А Булгаков застрял во Владикавказе, из-за того, что заболел тифом, и Татьяна Николаевна побоялась вывозить его, больного, без сознания, в бреду. Поправившись, он, вместе с новым героем – начинающим литератором, автором «Записок на манжетах», прислушивается к разговорам:
«– Сегодня ночью ингуши будут грабить город…
Слезкин дернулся в кресле и поправил:
– Не ингуши, а осетины. Не ночью, а завтра с утра.
Нервно отозвались флаконы за стеной.
– Боже мой? Осетины?! Тогда это ужасно!
– Ка-кая разница?
– Как какая?! Впрочем, вы не знаете наших нравов. Ингуши, когда грабят, то… они грабят. А осетины – грабят и убивают…»
Встречает и провожает проезжающих литераторов: «Сквозняк подхватил. Как листья летят. Один – из Керчи в Вологду, другой – из Вологды в Керчь. Лезет взъерошенный Осип с чемоданом и сердится:
– Вот не доедем, да и только!
Натурально, не доедешь, ежели не знаешь, куда едешь!
Вчера ехал Рюрик Ивнев. Из Тифлиса в Москву.
– В Москве лучше.
Доездился до того, что однажды лег у канавы:
– Не встану! Должно же произойти что-нибудь! Произошло: случайно знакомый подошел к канаве, повел и обедом накормил.
Другой поэт. Из Москвы в Тифлис.
– В Тифлисе лучше.
Третий – Осип Мандельштам. Вошел в пасмурный день и голову держал высоко, как принц. Убил лаконичностью:
– Из Крыма. Скверно. Рукописи у вас покупают?
– …но денег не пла… – начал было я и не успел окончить, как он уехал. Неизвестно куда…
Беллетрист Пильняк. В Ростов, с мучным поездом, в женской кофточке.
– В Ростове лучше?
– Нет, я отдохнуть!!
Оригинал – золотые очки.
Серафимович – с севера.
Глаза усталые. Голос глухой. Доклад читает в цехе.
– Помните, у Толстого платок на палке. То прилипнет, то опять плещется. Как живой платок… Этикетку как-то для водочной бутылки против пьянства писал. Написал фразу. Слово вычеркнул – сверху другое поставил. Подумал – еще раз перечеркнул. И так несколько раз. Но вышла фраза, как кованая… Теперь пишут… Необыкновенно пишут! Возьмешь. Раз прочтешь. Нет! Не понял. Другой раз – то же. Так и отложишь в сторону…
Местный цех in corpore под стенкой сидит. Глаза такие, что будто они этого не понимают. Дело ихнее!
Уехал Серафимович…»
Пытается заработать, давая выступления в местном театре: «Я читал вступительную статью „О чеховском юморе“. Но оттого ли, что я не обедаю вот уже третий день, или еще почему-нибудь, у меня в голове было как-то мрачно…»
И голодает: «Кончено. Все кончено! Вечера запретили…
…Идет жуткая осень. Хлещет косой дождь. Ума не при ложу, что ж мы будем есть? Что есть-то мы будем?!..
Голодный, поздним вечером, иду в темноте по лужам. Все заколочено. На ногах обрывки носков и рваные ботинки. Неба нет. Вместо него висит огромная портянка. Отчаянием я пьян. И бормочу:
– Александр Пушкин! Lumen coeli. Sancta rosa[36]. И как гром его угроза.
Я с ума схожу, что ли?! Тень от фонаря побежала. Знаю: моя тень. Но она в цилиндре. На голове у меня кепка. Цилиндр мой я с голодухи на базар снес. Купили добрые люди и парашу из него сделали. Но сердце и мозг не понесу на базар, хоть издохну. Отчаяние. Над головой портянка, в сердце черная мышь…
Не хуже Кнута Гамсуна[37]… Я голодаю…»
Наконец нашелся заработок: вместе с неким «присяжным поверенным из туземцев» они пишут пьесу «из туземной жизни. Революционную». И дело пошло удивительно бойко: «С того времени мы стали писать. У него была круглая жаркая печка. Его жена развешивала белье на веревке в комнате, а затем давала нам винегрет с постным маслом и чай с сахарином. Он называл мне характерные имена, рассказывал обычаи, а я сочинял фабулу. Он тоже. И жена подсаживалась и давала советы. Тут же я убедился, что они оба гораздо более меня способны к литературе».
Напомню: в XIX веке в двух столицах словом «винегрет» называли французский соус из оливкового масла, уксуса и пряных трав, название произошло от английского слова
1/2 гарнца картофеля, 2–3 свеклы, 1 луковица, 4–5 соленых огурцов, уксус по вкусу, 1/4 стакана постного масла.
Или такой рецепт винегрета из кулинарной книги 1917 года:
