Сварить вместе неочищенный картофель и свеклу. Вынуть, остудить, нарезать кусочками, прибавить шинкованной квашеной капусты, 1 нарезанный соленый огурец, если есть, грибов, соленых или маринованных (по желанию добавить селедки без костей), залить постным маслом или горчичным соусом и посыпать зеленым луком. Можно посыпать тертой редькой.
Интересно, что в книге Елены Молоховец «Подарок молодым хозяйкам. Средство для уменьшения расходов в домашнем хозяйстве», изданной в 1861 году, в разделе «Кушанья для служителей», то есть для прислуги под названием «винегрет» фигурируют еще два вида блюд. Во-первых, холодное мясное или рыбное ассорти, приправленное соусом из горчицы, яичных желтков, сахара, прованского масла, уксуса и, по желанию, каперсов. Во-вторых, овощное ассорти из спаржи, артишоков, кольраби, моркови и т. д. с кусочками вареного или копченого языка и шпика, запеченное в печи. Разумеется, прислуге таких деликатесов никто не стал бы предлагать.
Постоянным героем рассказов М. Булгакова в 1920-х годов будет сахарин (производная ксилита), искусственный подсластитель, некалорийный заменитель сахара.
В Москве «дневной рацион» героя «Записок» порой составляют «12 таблеток сахарину, и больше ничего», а услышав о грядущем увольнении, он «немедленно подсчитал, сколько… у меня осталось таблеток сахарину… На 5–6 дней», и это – верная примета времени. Ирина Сергеевна Раабен, перепечатывавшая сочинения Булгакова в Москве (и, в частности, «Записки на манжетах»), вспоминает: «Он был голоден, я поила его чаем с сахарином, с черным хлебом».
Написанная с помощью предприимчивой семьи «туземцев», их винегрета и чая с сахарином, пьеса была благосклонно принята местной публикой: «Через семь дней трехактная пьеса была готова. Когда я перечитал ее у себя, в нетопленной комнате, ночью, я, не стыжусь признаться, заплакал! В смысле бездарности – это было нечто совершенно особенное, потрясающее! Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки этого коллективного творчества. Не верил глазам! На что же я надеюсь, безумный, если я так пишу?! С зеленых сырых стен и из черных страшных окон на меня глядел стыд. Я начал драть рукопись. Но остановился. Потому что вдруг, с необычайной чудесной ясностью, сообразил, что правы говорившие: написанное нельзя уничтожить! Порвать, сжечь… От людей скрыть. Но от самого себя – никогда! Кончено! Неизгладимо. Эту изумительную штуку я сочинил. Кончено!..
В туземном подотделе пьеса произвела фурор. Ее немедленно купили за 200 тысяч. И через две недели она шла.
В тумане тысячного дыхания сверкали кинжалы, газыри и глаза. Чеченцы, кабардинцы, ингуши, – после того, как в третьем акте геройские наездники ворвались и схватили пристава и стражников, – кричали:
– Ва! Подлец! Так ему и надо!
И вслед за подотдельскими барышнями вызывали: „Автора!“
За кулисами пожимали руки.
– Пирикрасная пыеса!
И приглашали в аул»…
И в конце концов даже автор примирился с ее существованием, ведь она помогла ему заработать денег и бежать, как двум кавказским пленникам – и пушкинскому, и толстовскому: «…Вы – беллетристы, драматурги в Париже, в Берлине, попробуйте! Попробуйте, потехи ради, написать что-нибудь хуже! Будьте вы так способны, как Куприн, Бунин или Горький, вам это не удастся. Рекорд побил я! В коллективном творчестве. Писали же втроем: я, помощник поверенного и голодуха. В 21-м году, в его начале»…
А чем питались Булгаков с женой в эти трудные дни? Татьяна Николаевна рассказывала: «Сначала продолжали жить у генеральши и столовались у нее одно время, но когда я в театр поступила, не успевала к определенному часу после репетиций[38], а генеральша, Лариса Дмитриевна, не оставляла мне обеда… Михаил узнал, и отказались от ее обедов. Театр денег не платил – только выдавали постное масло и огурцы… Подотдел ему тоже не платил. Только за пьесы потом уже платили. Жили мы в основном на мою золотую цепь – отрубали по куску и продавали. Она была витая, как веревка, чуть ýже мизинца толщиной. Длинная – я ее окручивала два раза вокруг шеи, и она еще свисала, еще камея на ней на груди была. С тех пор как родители мне ее подарили, я всегда ее носила, не снимая, и в Киеве с ней спускалась дверь открывать. И вот не понимаю – как это во время этих смен властей у меня ее не сорвали? Ведь просто могли дернуть с шеи и убежать… Вот на эту цепь мы и жили.
Я все больше покупала печенку на базаре, где-то брала мясорубку и делала паштет. Иногда ходили в подвальчик – далеко от театра, ели шашлыки, пили араку. Меня тошнило потом – она дымом пахла…»
Юрийя Слезкин – принявший Булгаковых на работу в подотдел искусств, частью которого был театр, позже вспоминал: «…изумительный подвальчик в кавказском духе, где черный, как бес, персюк подает в самом заднем чулане горячую араку и шашлык».
Рецепт печеночного паштета есть в книге госпожи Хмелевской. Правда, она еще не пользуется мясорубкой.
