Из Тифлиса переезжают в Батум. «Когда мы приехали в Батум, я осталась сидеть на вокзале, а он пошел искать комнату. Познакомился с какой-то гречанкой, она указала ему комнату. Мы пришли, я тут же купила букет магнолий – я впервые их видела – и поставила в комнату. Легли спать – и я проснулась от безумной головной боли. Зажгла свет – и закричала: вся постель была усыпана клопами… Мы жили там месяца два, он пытался писать в газеты, но у него ничего не брали. Очень волновался, что службы нет, комнаты нет. Очень много теплоходов шло в Константинополь. „Знаешь, может, мне удастся уехать“, – сказал он. Вел с кем-то переговоры, хотел, чтобы его спрятали в трюме, что ли. Он сказал, чтоб я ехала в Москву и ждала от него известий. „Если будет случай, я все-таки уеду“. – „Ну, уезжай“. – „Я тебя вызову, как всегда вызывал“. Но я была уверена, что мы расстаемся навсегда. Я уехала в Москву по командировке театра – как актриса со своим гардеробом. По железной дороге было уехать нельзя, только морем. Мы продали на базаре кожаный „бауль“, мне отец купил его еще в Берлине, на эти деньги я поехала. Михаил посадил меня на пароход, который шел в Одессу».
Татьяна Николаевна едет в Киев (по дороге все ее вещи украли), оттуда – через несколько месяцев – в Москву. Михаил Афанасьевич из Батума тоже в Киев (но Татьяна Николаевна оттуда уже уехала), потом – в Москву.
Наконец в сентябре 1921 года супруги Булгаковы воссоединились.
Татьяна Николаевна вспоминает: «…помню, кто-то мне сказал: „Булгаков приехал“ и что он меня разыскивает. Но я настолько была уверена, что из Батума он уехал за границу и мы никогда не увидимся, что не поверила».
Они устраиваются в Москве по адресу: Большая Садовая ул., д. 10, кв. 50. В следующем, 1922 году, Михаил Афанасьевич получает должность секретаря ЛИТО (литературного отдела), начинает публиковаться в газетах «Правда» и «Гудок». А в Киеве 1 февраля 1922 года скончалась Варвара Михайловна, мать писателя.
Герой Гамсуна голодает «на фоне изобилия», в благополучном и сытом Стокгольме. Его мучит то, что он видит на витринах еду, которую не может купить:
«Я снова пошел на Пилестредет и остановился у продуктового магазина. Витрина была завалена съестными припасами, и я решил войти и прихватить чего-нибудь с собой.
– Кусок сыру и французскую булку! – сказал я и бросил на прилавок полкроны.
– Сыру и хлеба на все деньги? – насмешливо спросила продавщица, не глядя на меня.
– Да, на все пятьдесят эре, – невозмутимо ответил я.
<…>
На Хегдехауген я остановился перед съестной лавкой, у витрины. Рядом с французской булкой спала кошка, тут же была жестянка со свиным салом и стеклянные банки с крупой. Я постоял немного, глядя на это изобилие, но так как денег у меня не было, отвернулся и продолжал путь.
<…>
У фонтана в углу базара я остановился, выпил воды, снова пошел, волоча ноги, подолгу мешкал у каждой витрины, провожал глазами каждую проезжавшую карету. Голова у меня горела, в висках раздавался какой-то странный стук; выпитая вода не пошла впрок, и время от времени я с трудом удерживался от рвоты.
<…>
Я стонал от голода. В витрине булочной я увидел хлеб необычайной величины, ценою в десять эре, самый большой хлеб, какой можно купить за эти деньги…
<…>
И я отправляюсь в город той же дорогой, какой пришел, снова прохожу мимо плотников, которые теперь сидят, поставив котелки на колени, и едят вкусный, горячий обед, мимо булочной, где в витрине все так же лежит хлеб, и когда я, наконец, добираюсь до улицы Бернта Анкера, то едва не падаю от истощения.
<…>
Лоб у меня горел, начиналась лихорадка, и я спешил, как мог. Я снова прошел мимо булочной, где в витрине был выставлен хлеб.
– Ну вот, остановимся здесь, – сказал я с деланной решимостью. – А если войти и попросить кусок хлеба? – Эта мысль была мимолетна, она вспыхнула, как искорка; в действительности я этого не думал. – Тьфу! – прошептал я, покачал головой и пошел дальше, смеясь над самим собой. Я отлично знал, как бесполезно было заходить в лавку с этой просьбой.
<…>
Я подошел к какому-то человеку, который глазел на витрину, и попросил поскорей сказать, что, на его взгляд, нужно дать человеку, долгое время терпевшему голод.
– Это вопрос жизни и смерти, – сказал я. – А бифштекса он не может перенести.
– Я слышал, что очень полезно молоко, кипяченое молоко, – ответил он в крайнем изумлении. – А о ком речь?
– Спасибо! Спасибо! – сказал я. – Может, вы и правы, кипяченое молоко очень полезно.
И я ухожу».
Булгаков же, и герой «Записок на манжетах» приезжают в голодающий город, вместе с людьми, которые везут продукты из провинции, чтобы накормить свои семьи: «Женский голос:
– Ах… не могу!
Разглядел в черном тумане курсистку – медичку. Она, скорчившись, трое суток проехала рядом со мной.
– Позвольте, я возьму.
На мгновенье показалось, что черная бездна качнулась и позеленела. Да сколько же тут?
– Три пуда… Утаптывали муку.
Качаясь, в искрах и зигзагах, на огни.
<…>.
