Сначала наша авиация точным бомбовым ударом очистила этот мир от Адольфа Гитлера, а два дня назад стало известно о капитуляции Германии. Противник перед нами исчез, и наступило время хмельного веселья. Даже особо крутые парни, нервы которых крепче стали, в глубине души понимают, что на войне их в любой момент могут убить. Поэтому наступление мира для любого солдата – это нечто вроде гарантии дальнейшего существования в рамках рисков обычного мирного времени.
В войсках фронта началась сортировка. Одни части, предназначенные выполнять задачу оккупации, демилитаризации и денацификации Германии, выдвигались на запад – кто своим ходом, кто и в эшелонах. Другие тоже грузились в эшелоны, но направлялись совсем в другую сторону – то ли в Союз для демобилизации, то ли прямо на Дальний Восток, на войну с Японией. Как я считаю, все должно быть строго по расписанию, и после германских фашистов козью морду следует сделать и японским самураям. Чтоб никому не было обидно. Впрочем, это сугубо мое личное мнение, ибо проведение Маньчжурской операции, демобилизация в СССР старших возрастов и прочие послевоенные мероприятия – политика отнюдь не бригадного масштаба.
Кстати, о нашей бригаде первоначально как бы вообще забыли. Ни приказов на выдвижение, ни каких-либо указаний от штаба фронта не поступало. Но вот сегодня в пункт нашей временной дислокации приехал не кто-нибудь, а лично, собственной персоной генерал Конев. Выслушав рапорт, Иван Степанович хмыкнул и сказал:
– Значит так, Погорелов. Давай по-простому. Командир ты у нас героический, как и вся твоя бригада, но тут такое дело – война у нас закончилась. Тратить твою бригаду на оккупацию какого-нибудь мелкого германского городка – это хуже, чем забивать гвозди микроскопом… Согласен со мной?
– А как же операция в Маньчжурии? – спросил я. – Разве там не понадобится наше умение захватывать плацдармы на противоположном берегу и вцепляться в них мертвой хваткой, пока понтонеры у нас за спиной наводят мосты для танков и артиллерии?
– Экий ты быстрый, Погорелов, – покачал головой Конев, – Воистину десантник. Насчет Маньчжурии нам никаких указаний еще не поступало. Быть может, все там будет совсем не так, как в вашем мире, а гораздо интересней. У нас тут тоже ждали штурма Берлина, а немцы легли на спину и задрали вверх лапки. Но это только так, предположения. Зато указания поступили по поводу таких вот, как у тебя, смешанных частей и соединений. Ты думаешь, я зря, что ли, приехал к тебе так, лично, а не прислал адъютанта? Вот то-то же. Во-первых, тебе и таким как ты, мое личное спасибо, что встали с нами в один строй, что не чванились происхождением, и что бились вместе с нами до тех пор, пока враг не забился в свою нору и не заскулил, прося пощады. С вашей помощью, как сказал один умный человек, мы не только победили во Второй[37] Отечественной Войне, но и выиграли Вторую Мировую Войну в Европе, забрав со стола весь банк целиком. Там у вас банковали американцы, а тут с вашей помощью эта роль перешла к Советскому Союзу. И за это вам спасибо тоже, потому что теперь наша жизнь будет и спокойней, и предсказуемей, чем в вашем мире. Нынешние враги разгромлены, а будущие только бессильно скалят зубы, потому что самое вкусное пролетело мимо их рта. И это тоже благодаря тебе и твоим товарищам…
Чуть помолчав, Конев добавил:
– Теперь вот что, Погорелов. Там у вас тоже сейчас тяжело, а долг, как говорится, платежом красен. Поэтому есть приказ: в таких частях и соединениях, как у тебя, каждому бойцу и командиру задать вопрос: хочет ли он здесь, у нас, проходить службу на обычных, так сказать, основаниях или поедет туда, к вам, биться с мировым империализмом? Там такие, как ты, злые и обстрелянные в большой войне, позарез нужны.
– Так мы же с точки зрения ваших идеологов тоже империалисты, товарищ генерал, – криво усмехнулся я, – да еще такие, что и клейма ставить негде. Компартию распустили, социализм отменили, советскую власть свергли, буржуев у себя развели, будто вшей на старорежимном босяке, а по-нашему бомже.
– Да какие из вас империалисты – так, смехи одни, – усмешкой на усмешку ответил мне Иван Степанович. – После того, что вы сделали, язык не поворачивается вас так называть. А на того, у кого язык таким образом повернется, имеется 58-я стать уголовного кодекса, часть десятая, сиречь «агитация и пропаганда, направленная на дискредитацию советского строя», сроки заключения от шести месяцев до десяти лет, в зависимости от занимаемой должности, а также пять лет поражения в правах. Такие вот указания еще год назад поступили по этому поводу, и военная юстиция у нас бдит, отправляя на лесоповал слишком бойких ревнителей революционной чистоты.
