Патриотическая журналистка Марина Андреевна Максимова-Шульц, внештатный корреспондент «Красной Звезды» и некоторых других государственных СМИ по обе стороны Врат
Последние четыре месяца жизни прошли у меня несколько скучно и обыденно, за исключением того факта, что Коля наконец закончил оформление своего российского гражданства, и мы с ним поженились. Свадьба была двойной, потому что моя подруга Варя наконец сподобилась выйти замуж за своего Василия. Кстати, моему Коле вместе с российским паспортом вручили офицерскую книжку и погоны старшего лейтенанта. Не зря же полковник Семенцов однажды обронил фразу об актуальном высшем образовании моего избранника. А Коля пригладил светлые волосы, надел фуражку, прищелкнул каблуками – и получился вылитый «штабс-капитан Кольцов» из «Адъютанта его Превосходительства». Так что, товарищи, я теперь офицерская жена, а Максика Тимофейцева в моей жизни никогда не было, и точка. Идет он к черту, этот изменник Родины.
Правда, монотонность жизни в глубоком тылу (Сураж сейчас – это именно глубокий тыл) у меня несколько раз прерывалась командировками «на фронт». Я была в Белграде после его стремительного освобождения нашими танкистами и мотострелками, брала интервью у нового руководителя югославской компартии товарища Благое Нешковича, партизанского генерала Пеко Дапчевича и отставного королевича Георгия, принявшего немалое участие в освобождении своей страны. Сама я воспринимаю эти интервью как «ничего особенного», ибо главный мой талант заключается в язвлении над побежденными врагами, но в Сербии двадцать первого века, показанные по государственному телевидению, они вызвали необычайный фурор, а в Черногории меня и вовсе объявили невъездной. Тамошний диктатор Мило Джуканович считает, что я агент Путина и вредно влияю на его народ.
Наивный балканский дурачок. Думает, что предал своих – и уже «в домике»? Клинтон, там, Буш, Обама или Трамп не выдадут. Если я и захочу въехать в эту Черногорию, то проделаю это на броне наших танков, а им визы не нужны. Сумел бы сам Джуканович выехать из своей Черногории до того, как делать это будет уже поздно. Сложилось у меня такое мнение, что Украиной наша разборка с Западом не ограничится. Война против России со стороны НАТО (а отнюдь не Украины) была объявлена еще в четырнадцатом году – и вот Россия наконец на нее явилась – здрасьте, а вот и я! Такую – злую и с боевым опытом – ее в «европах» не ждали, отсюда вся и паника. Уже начальная фаза военной операции против Украины показала, что нашей армии в классе не равно никакое НАТО. И дальше разница будет только нарастать.
Впрочем, мой вояж в Белград вместе с другими российскими и советскими корреспондентами был далеко не концом истории. После этого я с деловыми визитами побывала в Белоруссии, где Красная Армия, точно так же, как в нашей истории, спилила у немцев белорусский балкон, разгромив при этом группы армий «Центр» и «Север». Лагерь для пленных офицеров, в котором я побывала, при этом напоминал какое-то сборище бомжей. Кругом грязь, уныние, плач и зубовный скрежет. Даже курощать таких неинтересно. Вроде первоначально товарищ Сталин намеревался показательно прогнать всю эту публику «как есть» по улицам Москвы, для подъема боевого духа москвичей и гостей столицы, а потом почему-то отказался от этой затеи. Наверное, потому, что здесь немцы к Москве не подходили и пройтись по ее улицам на праздник 7-го ноября не грозились, и, значит, для москвичей такое показательное унижение белокурых бестий было бы неактуально.
Побывала я и в Варшаве, спасенной нашими войсками от германского контрнаступления. Немцы, будто позабыв, что они уже «не те», лезли на нее яростно, как театралы в антракте на буфет, но за три дня ожесточеннейших боев понесли тяжелые потери, сдулись и дальше сидели как мыши под веником. Когда я попросила показать мне пленных, взятых во время тех боев, чтобы я могла бы всласть поиздеваться над людьми, возомнившими себя сверхчеловеками, мне ответили, что таковых нет, и высыпали передо мной горсть белых таблеток. Мол, это германский боевой наркотик, на короткое время превращающий человека в разъяренного бойцового кота, которого можно только убить, желательно разорвав в клочья. Теперь тушки этих несчастных гниют перед позициями нового Войска Польского и советско-российских дивизий, оборонявших Варшаву, потому что шквал ружейно-пулеметного и артиллерийского огня оказался сильнее любых веществ, изобретенных концерном Фарбениндустри. В Варшаве я брала интервью у лидера новой Польши Болеслава Берута, польского генерала Берлинга и будущего советского маршала Катукова. Теперь я думаю, что за них меня объявят невъездной и в Польше двадцать первого века – ровно с тем же итогом, что и в Черногории.
Но все это были еще цветочки. Вчера днем меня вызвал к себе полковник Семенцов и, улыбаясь как именинник, сказал:
