Вошли мы как-то с ним с передней площадки, раздышали в замерзшем окне каждый по дырочке и смотрим в лих, будто новыми домами любуемся.
Старичок, который с нами через переднюю вошел, деньги на билет передал, а мы с Колькой бесплатно едем. Монетки в руках зажали и держим, на всякий случай. Едем мы, едем… Вдруг слышу, за плечо меня кто-то трогает. Оглянулся — кондукторша.
— Билетик бери, востроглазый… И ты, дружок, бери, — сказала она Кольке.
Отдали мы монетки.
— Ишь, нагрели как… Должно, давно сели?! — строго сказала кондукторша и оторвала нам по билетику. — Тебя как зовут-то, востроглазый? — спросила она меня.
— Вовка.
— Нехорошо, Вовка, без билета ездить… Государство обманываешь, несознательно… Пионер небось…
Начал я оправдываться, да перестал. Виноват ведь.
После этого случая мы с Колькой часто к этой кондукторше попадали. Подружились даже… И как ее зовут узнали.
Войдем, бывало, в вагон, увидим ее:
— Здравствуйте, тетя Даша!
А она:
— Здравствуйте, ребятки! — И сейчас нам билетики отрывает, а мы ей деньги…
С билетом ехать здорово! Никого не боишься… Сам себе хозяин. Колька один раз даже какую-то песенку от хорошего настроения начал насвистывать.
Тетя Даша посмотрела на него и говорит:
— Колька, перестань! Чтоб этого в трамвае больше не было… Некультурно… Понял?
— Понял, — говорит Колька и перестал.
Однажды тетя Даша увидела нас и говорит:
— Скоро, ребятки, я на другую работу перехожу. Кондукторов на нашей линии больше не будет… До свидания! — До свидания, тетя Даша! Всего вам хорошего… — сказали мы с Колькой и сошли на нашей остановке.
…Дней через пять сели мы в вагон, а кондуктора нет, пассажиры билеты сами отрывают. Деньги в никелированную кассу бросают. На честность.
Постояли мы с Колькой, посмотрели… Потом опустили наши монетки и оторвали по билетику.
Сашка подошел к своему крыльцу и увидел мать, скалывающую лопаткой лед с приступок.
— Ты где это пропадаешь, птицелов? — заворчала мать. — Смотри, подстрелят тебя немцы. Иди домой! — приказала она. — Посинел небось.
Сашка молча поднялся на крыльцо, оббил веником снег с валенок и вошел в избу.
В избе тихо. Пойманный неделю назад снегирь, свернувшись в красный шарик, сладко дремал в клетке.
Сашка подошел к клетке и тихонько свистнул. Снегирь встрепенулся, выпятил грудку и запел доверчиво: «Рюм… Рюм… Рюм…»
Сашка полез в карман, достал несколько коноплинок и посыпал в клетку.
Снегирь слетел с жердочки и снова: «Рюм… Рюм…»
Вошла мать и, увидев Сашку у клетки, сказала:
— Спрятал бы ты снегурушку… А то ведь придет Хлюгель — отнимет. Он каждый день по дворам шастает.
— На что он ему, — ответил Сашка, — он кур ловит.
Стали ужинать. Сашка поел жидких щей с кусочком жмычного хлеба и полез спать на печку.
— Ты бы завтра обвязал яблони, Саня, — попросила мать. — А то ведь зайцы всю кору обгложут.
— Не буду, — сказал Сашка. — Все равно немцы все яблони на дрова порубят.
Мать вздохнула. Она и сама видела, что солдаты в клубе без конца палят две печки.
Хлюгель заявился утром.
Дома был один Сашка. Он лежал на печке и молча следил, как генеральский денщик орудовал в избе… Вот он полез в кадушку за огурцами… В левой руке Хлюгель держал двух подстреленных петухов. Своего петуха Сашка узнал сразу: гребешок — мясистый, распухший, а крылья — светло-коричневые.
Когда Хлюгель подошел к клетке и остановился, у Сашки забилось сердце. Немец снял со стены клетку, поднес ее к окну, чтобы получше рассмотреть красногрудую птицу. И тут Сашка не выдержал. Он соскочил с печки и, ухватившись за клетку, крикнул:
— Не дам снегиря! Петуха убил нашего… и уходи, длинноногий!
Денщик угрожающе посмотрел на мальчишку. Но, увидев в окне, как промчалась генеральская машина, заторопился, поставил клетку и выбежал на улицу.
А вечером, как и ожидал Сашка, он пришел за птицей. К удивлению матери, Сашка отдал снегиря спокойно.
— Хороший певчий птиц! — забирая клетку, сказал Хлюгель. — Я подарю его генераль!
— Здорово поет, — похвалил Сашка.
— Ты что ж это, генерала услаждать вздумал? — строго спросила мать Сашку, когда немец ушел.
Сашка засмеялся.
— А в клетке-то не снегирь, — сказал он. — Да и клетка старая, того и гляди развалится.
Мать ничего не понимала.
— Чего еще удумал?
— А ничего… Я Хлюгелю воробья поймал… А грудку ему красной краской покрасил… Пусть чирикает.
— А снегирь где? — спросила мать.
— Спрятал. Пойдем покажу…
И они пошли на чердак.
На чердаке было тихо. В просвете дырявой крыши виднелся лоскуток неба. Клетка была подвешена под самым верхом.
— Смотри, сынок, догадается Хлюгель — беда будет.
— Не догадается, — заверил Сашка и спросил: — Мам, а немцев когда прогонят?
— А кто ж его знает, — вздохнула мать. — Теперь уж скоро. Говорят, наши наступать стали.
Где-то далеко басовито пророкотали артиллерийские залпы.
«Рюм… Рюм… Рюм…» — вдруг отозвался снегирь из клетки.
