Забери меня отсюда полностью

– Об этом как-нибудь в другой раз поговорим. – Кённа глубоко вздохнул. Смягчился и продолжил уже по-прежнему певуче, сказочно: – Лисы живучие. Эйлахан и его побратим, Валентин, конечно, пережили войну. И им страшно не понравилось то, что они увидели. Тогда-то Эйлахан вспомнил о пророчестве Белой Госпожи: «Когда придёт пора, мы сокроемся, и вернётся жемчуг на дно морское, тень – к ночи, а серебро – к луне. Но двери не захлопнутся, а прикроются, и в должный миг начнут отворяться вновь. Многие из нас уйдут, но многие и останутся с людьми, и одни будут защищать других, и оттого родятся новые чудеса». Он нашёл девочку по имени Таррен, которая происходила из рода Рэндаллов и приходилась Валентину прапрапра… В общем, далёким потомком. По происхождению она имела право владеть всеми землями, на которые только упадёт её взгляд, а сердце у неё было железным. И эта девочка вместе с двумя лисами обошла пешком свои владения, и где она побывала – там открывались двери. Таррен была не первой среди проводников, но самой могущественной из них. Рождались они и раньше: те, кто потерял всё, кроме себя самого; люди пограничья, идущие по острой кромке между бывшим и несбывшимся. Впрочем, это история для других дней, когда над нами не будет нависать опасность, – оборвал он сам себя. И посмотрел исподлобья. – Пока тебе надо знать две вещи. Первое: вскоре после войны, а может, и во время неё появился ржавый поезд, который всегда приходит вовремя и идёт туда, куда надо. И второе: проводники того поезда – их всегда встречаешь по двое, к слову, – контрабандой провозят чудеса в мир, бесплодный после Войны Железа. С одним из них, точнее, с одной я очень дружен. Её зовут Шасс-Маре, и последние пару лет она весьма занята разъездами, но на мой зов откликнулась сразу. Мы встретились в её баре, перекинулись парой слов, и она пообещала доставить моё послание Эйлахану. Два-три дня – и Шасс-Маре его найдёт, ещё столько же – и учитель доберётся до Лоундейла. Нам всего лишь надо не творить глупостей и продержаться это время, а там что-нибудь придумаем.

Тина точно очнулась от забытья; слушая историю, она незаметно для себя почистила картофель, начинила и сунула в духовку, да и отбивные уже булькали в томатном соусе.

«Интересно, я вообще соль добавила? – задумалась она. – Главное, чтоб два раза не посолила… и чили не переложила, иначе ужин нас ждёт воистину незабываемый».

– Значит, неделю. Звучит вполне реально.

– А я-то думал, ты спросишь, что за Шасс-Маре такая, – шкодливо улыбнулся Кёнвальд.

И тут же, пока она не опомнилась и не придумала, что бы такое остроумное ответить, поднялся и подошёл к ней. Обнял со спины, поцеловал в шею, провоцируя волну мурашек, – и щёлкнул замочком.

По ключицам в декольте точно ледяная капля стекла.

– Что это? – Тина на всякий случай отошла от плиты и ощупала себя. Вокруг шеи обвивалась и ныряла под ворот цепочка, серебристая, длинная и довольно тонкая, хитроумного плетения; внизу, глубоко под вырезом футболки, таинственно мерцала голубоватая жемчужина неправильной формы, но с дивным колдовским отблеском. – Подарок?

Кёнвальд положил ей руку на щёку, огладил большим пальцем губы, очерчивая контур. Слегка надавил…

«Солоно, – подумала Тина, и голова у неё закружилась. – Сейчас нельзя… Глупо… и ужин подгорит, и…»

Были ещё какие-то аргументы, но они вспыхивали в блаженной темноте, как падающие звёзды, и тут же исчезали.

– Никогда не снимай её, – попросил Кённа серьёзно. – Даже если рассердишься на меня и решишь порвать окончательно. Обещаешь?

«Порвать… с ним? Он рехнулся, да?»

– Обещаю, – растерянно откликнулась Тина. Прерывисто вдохнула, пытаясь вернуть себе ясность мышления, зажмурилась на секунду. – Это амулет, да?

– Что-то вроде, – уклончиво ответил Кёнвальд. Руку от лица он убирать не спешил, более того, и вторую положил на поясницу. – Поможет укрыться от тех, от кого надо скрываться, а для других будет сиять подобно маяку. Если меня не будет в городе, Эйлахан найдёт хотя бы тебя… Но, думаю, это не понадобится. Что нам какая-то неделя, Тина Мэйнард? Выживал же я как-то целую тысячу лет.

– Дуракам везёт.

Он засмеялся – и неожиданно закружил Тину, словно в танце, беззаботно и деспотично в то же время. И как-то совершенно естественно получилось, что большой кухонный стол упирается в бёдра, а прохладная ладонь Кёнвальда уже не столько поддерживает, сколько заставляет прогнуться в спине, и его смех течёт сквозь её разомкнутые губы.

– Дурак от рождения обижен судьбой, не так ли? – прошептал Кённа; взгляд его обжигал – колдовское пламя вырвалось из омута, расплескалось по тёмной воде, неудержимое. – Справедливо было бы его утешить, правда?

– Да-а…

Колени у Тины всё-таки подломились; она откинулась на стол, вполне удобный, замечательно прочный.