На секунду… даже на долю секунды возникла вдруг мысль:
Там оказалось пусто – окончательно и бесповоротно, без пыли, без мусора, без плесени даже. Голые, ободранные стены, почерневший потолок, зев камина в противоположной стене. К нему-то Кёнвальд и потянулся, как магнитом притянутый.
– Здесь была плита, – нахмурился он, проводя рукой над решёткой. – Там стояли часы, фарфоровая статуэтка – вроде как пастушок, а на самом деле моделью, конечно, был я. И ваза с жемчугом… Лисы с ними, с безделушками, не жалко. Но камень забрал явно кто-то осведомлённый.
– Тени?
Кённа на мгновение сжал губы – так, что они побелели.
– Возможно. Если б тени действовали самостоятельно, я бы только посмеялся над твоей версией: слишком умно для них. Но если прежний хозяин реки в деле… О, это меняет всё. Уходим отсюда, Тина Мэйнард. Этот дом теперь – пустая раковина. Сокровище забрали до нас. Если не считать убежище ведьм Шеннон и твоё родовое гнездо, то осталось ещё два места… Ах, да, и Маккой ещё. И, боюсь, что там нас тоже могут ожидать неприятные сюрпризы.
Второй дом Кёнвальд искал долго и упорно, бродя кругами по пустырю. Наконец разозлился, почти сердито отбросил Тину от себя… «Почти» – потому что упала она прямо на пружинистую подушку тумана.
– Ну-ка, ну-ка, посмотрим, – прошептал речной колдун. Волосы у него пылали в ночи расплавленным серебром и топорщились вокруг головы, словно одуванчиковый пух, только смеяться над этим никак не получалось. – Эдна Харрис! К клятве твоей взываю! Ты клялась на веретене, ты имя своё мне открыла – так ответь; быть кудели нитью, далеко нить протянется, а всё же конца не миновать. Ответь! Именем твоим заклинаю – Эдна Харрис, моё же имя порукой станет – Кёнвальд!
Голос, тихий поначалу, окреп, а после загрохотал; последнее слово прозвучало в унисон с громом, гулко раскатившимся по низким облакам. Тина рефлекторно сжалась в комок, закрыла уши руками, но не зажмурилась – и потому успела заметить, как от пижонских кроссовок речного колдуна разбегаются в разные стороны сияющие нити, словно трещины по льду.
Их было восемь.
Пять из них вели на городское кладбище и ныряли в бурьян, под выщербленные могильные плиты – большей частью безымянные, но на одной сохранилось имя, мужское причём, и даты, разделённые ошеломительно коротким промежутком. Затянутый вьюнами ангелок с отбитыми крыльями трубил в невидимый горн, и по серым гранитным щекам стекали чёрные слёзы: он оплакивал ребёнка, погибшего на четвёртый год после рождения.
Ещё одна нитка уводила к шоссе и там обрывалась под деревом, рассохшимся чёрным вязом. Кённа положил руку на растрескавшуюся кору, постоял с полминуты, закрыв глаза, и тихо сказал:
– Это висельное дерево, пойдём отсюда.
Седьмая нить уводила в городской колумбарий, и туда Тина даже заходить не стала – помялась у входа, пока Кёнвальд осматривал урну.
Восьмая…
Восьмая и последняя нить упиралась аккурат в недостроенный кинотеатр на пустыре.
– Её род угас – за три поколения, едва пережив войну, – выцветшим голосом произнёс Кённа, издали глядя на голые бетонные перекрытия. – Её дом сравняли с землёй. Я бы подумал, что это всего лишь злая человеческая судьба, но камней нигде нет, даже осколков… Кровь Харрисов извели подчистую. А ведь я всё время был рядом. И не видел ничего. Ни-че-го.
– Это не твоя вина.
– Нет. – Он усмехнулся. Мелкие, ровные белые зубы опасно блеснули в синеватом свете колдовских фонарей. – И я собираюсь выяснить, кто приложил столько сил ради уничтожения моих вассалов.
Он не сказал – «друзей», но это слово витало в воздухе.
А Тина думала о другом. О том, что до определённого момента род Мэйнардов процветал – богатый, многочисленный; у её прадеда, Эстебана, было двое братьев и три сестры. Все они прожили интересные жизни, зачастую очень долгие… Из следующего поколения долгожителем стал только дед, его сестра погибла довольно рано.
Двое старших братьев отца умерли ещё во младенчестве.
Сама же Тина… Тина была третьей попыткой завести детей и прекрасно знала это. Первые две закончились у матери выкидышем, чего никто не скрывал, к худу или к добру. Брак расклеился уж слишком внезапно, однако стоило родителям разъехаться – и раздельная жизнь в противоположных концах мира у них постепенно наладилась. А дед, такой крепкий и упрямый, сгорел буквально за пару лет.
Тина тогда подумала – от горя. А теперь…
