Когда часы пробили полночь, Тине уже почти перестал мерещиться Доу в каждой отражающей поверхности; мысль о том, что завтра не надо на работу да и пробежку можно с чистой совестью пропустить из соображений безопасности, доставляла почти физически ощутимое удовольствие.
«Если бы я только сама могла себя защитить…»
– О чём думаешь? – спросил шёпотом Кённа, улучив минуту, когда подростки были заняты только собой и таинством приготовления горячего шоколада по старинному рецепту Оливейра.
– О том, что хорошо бы стать сильнее. Йорк говорил, что мне самое место в полиции, но… – честно ответила она, однако затем посмотрела в совершенно потерянные синие глаза и поправилась: – То есть о всяких глупостях. Знаешь, что такое принцип домино?
Кёнвальд сощурился, мгновенно переставая изображать влюблённого дурака.
– В общих чертах. Сталкиваешь одну костяшку – и остальные падают по цепочке.
– Ну да. Все, сколько бы их ни было. – Тина потёрлась щекой о плечо и замерла, чувствуя себя невероятно уязвимой. – Вокруг меня всё рассыпается. Пирс, работа, моя жизнь, даже представления о себе… И я никак не могу понять, в какой момент всё пошло не так. И какую костяшку надо вытащить, чтобы это бесконечное разрушение прекратилось.
Маркос как-то совершенно по-детски вскрикнул; шоколад зашипел, переливаясь через край. Запахло горелым. Уиллоу захохотала, замахала руками, приговаривая: «Снимай скорей, снимай скорей!» Королева, самая смелая, принюхивалась к шоколадным каплям на полу, но попробовать не рисковала.
Кёнвальд молчал. Взгляд его потускнел, словно был обращён внутрь – или на очень-очень давние события.
– Забудь, – вздохнула Тина. – Говорят, что можно опьянеть от усталости и стресса – со мной, видимо, именно это и произошло. А выудить смысл из пьяной болтовни… – Она склонилась к нему, подтянула к себе за плечо и шепнула прямо в ухо: – Я люблю тебя. Очень-очень сильно люблю. Будь, пожалуйста. Хорошо?
Он вздрогнул, а потом обернулся, широко распахнув глаза, обрамлённые ресницами, – синий омут, белый иней. Двинулся вперёд, положив руку ей на затылок – то ли сказать что-то, то ли просто поцеловать, но потом замер на середине движения, не то переполненный чувством, не то опустошённый.
…горячий шоколад, несмотря на все трудности и приключения, получился удивительный. Острый, как адское зелье, – но вкусный.
Подростков устроили ночевать в двух комнатах по соседству. Уиллоу – в облюбованной ею спальне Селестины Мэйнард, Маркоса – в кабинете, благо диван там был на загляденье, широкий и комфортный. Кёнвальд со смехом отказался от личной комнаты, сославшись на то, что-де реке не обязательно спать каждую ночь, и обосновался в кресле рядом с Тининой кроватью. Но потом, разумеется, перебрался на кровать и тоже задремал – уж слишком умиротворяюще действовало слитное кошачье мурлыканье из всех углов.
Прайд, оказывается, гостей любил.
За два часа до рассвета в спальню ворвалась Уиллоу – заплаканная, перепуганная вусмерть. Она проползла на четвереньках по Кёнвальду, блаженно вытянувшемуся под одеялом, и принялась трясти Тину за плечи:
– Проснись! Ну проснись, пожалуйста!
Кённа с невнятной бранью сел, потирая отдавленные конечности. А Тина разлепила глаза с трудом:
– Что случилось?
Уиллоу бессильно повалилась лицом в подушку и всхлипнула.
– Мне приснилось, что ты лежишь на дне реки. С головой. И не дышишь.
Её с трудом удалось успокоить. На шум подтянулся Маркос, сонно оценил обстановку и ушёл, чтобы вернуться через пару минут со стаканом воды. Тогда наконец-то ненадолго стало тише, если не считать завываний ветра за окном, безжалостно треплющего старые яблони и вишни. Тина сидела, подогнув под себя ноги и закутавшись в одеяло, и старательно не думала о том, что каждый раз после снов Уиллоу происходило что-то чудовищное, причём по нарастающей. Первое столкновение с Доу, его бегство из морга, полноценная битва на развалинах «Перевозок Брайта» и, как апогей, ловушка в «Тёмной стороне».
Точнее, прежде это казалось апогеем. А сейчас…
«В тот раз ей приснилось, что я стою по шею в воде. А теперь я мёртвая лежу на дне».
– Что ты думаешь обо всём этом? – спросила Тина вслух, чтобы не запугать себя окончательно.
Кёнвальд погладил Уиллоу по волосам и улыбнулся, заранее смягчая последующие слова:
