– Вин фейри глупые человеческие запреты не касаются. И учениц колдуна – тоже. О, кстати, о несовершеннолетних! Надо и мальчишку угостить, ему не помешает.
Сказал – и исчез.
– Его уносит с одного глотка, – доверительным тоном поделилась Уиллоу, перегибаясь через стол. – Меня – нет, так что не переживай. И попробуй уже наконец, а? Это правда не вино.
Тина с подозрением заглянула в стакан. Жидкость была тёмно-синей и густой, как ликёр; в глубине мерцали редкие искры, как звёзды в вечернем небе.
– А что же тогда?
– Сумерки. Лето. Безмятежность… – Уиллоу вздохнула и сделала глоток. Зажмурилась. – Шоколад из ежевики. Горячее мороженое. Костёр из реки… М-м, неужели я опять высплюсь? Наконец-то…
Палец слегка прилипал к поверхности напитка, точно к желе. На ощупь оно пружинило; аромат от потревоженного вина становился сильнее – сухие травы, ягоды, трудноуловимые запахи древнего-древнего леса, цветов без названия, высокого холма, дыма, всё одновременно и гармонично. Чувствуя себя котом-параноиком, Тина сперва принюхалась к капле, затем осторожно слизнула – и не почувствовала ничего особенного. Действительно, не холодное и не горячее, вроде бы сладкое, тягучее, обволакивающее нёбо. Осмелев, она пригубила вино – и застыла.
…Уиллоу сказала – ежевичный шоколад.
А Тина вспомнила, как валялась, ещё маленькая, в саду за домом и ела малину из большой миски. Брала ягоду, смотрела на просвет, на яркое солнце, и фантазировала, как лучи, проходя насквозь, обретают малиновый вкус. И – ловила их языком. А дед смеялся, когда она рассказывала ему про малиновое солнце, и предлагал совершенно серьёзно разливать его по банкам. А ещё черничное, яблочное, грушевое – чего добру-то пропадать? Зимой зато какое счастье будет!
И они правда запасли одну такую банку; она стояла в кладовке, тщательно укутанная алой бархатной бабушкиной накидкой, и, как уверял дед, по ночам легонько светилась и благоухала малиной…
Тина не грезила наяву, просто вспоминала; но щёки отчего-то сделались мокрыми, а тело – лёгким.
– Равновесие, – удивлённо пробормотала она. Незаметно вино в стакане убавилось вполовину. – Точнее, гармония. И солнечная малина.
– Шоколад из ежевики, – фыркнула Уиллоу. – Ну, да, оно приводит в чувство. А можно мне ещё бифштекс? Когда я ещё нормально поем…
Вечер запомнился смутно, урывками. Повеселевший Кённа, который обещал, что-де вытащит «паршивого колдуна» из дыры, в которую тот забился, а тени перетопит в реке – даже тени от фонарей; тарелки, которые сами, повизгивая, прыгали в раковину, натирались губкой, ополаскивались и заскакивали на решётку сушки в шкафу; Уиллоу, которая показывала, как правильно танцевать танго с воображаемым партнёром и уверяла, что делать это положено исключительно в шёлковой ночной сорочке, а иначе – «незачёт и вообще профанация!»…
– Сердце, – втолковывала Тина Кёнвальду, когда он вёл её в спальню. – Понимаешь, у Доу живое сердце. С этим надо что-то делать.
– Я займусь, – обещал он ласково. – Вот только надеру зад колдуну-фейри, и сразу разобью сердце этому твоему Доу. Будет знать, как таскать тебя на свидания.
– Разбивать не обязательно… может, ну, хватит пяти минут в микроволновке? Или там порубить топором…
– Иногда ты меня пугаешь.
Последнее, что запомнилось, – руки Кёнвальда, которые помогают расстегнуть замок лифа на спине и переодеться в мягкую, широкую футболку, облюбованную для сна; руки, которые аккуратно расчёсывают гребнем подсохшие волосы и заплетают косу – уверенно, явно не впервые; руки, которые обнимают, гладят по плечам, по спине, опрокидывают на подушки…
И возмущённый голос Уиллоу: «Ну ни хрена себе, его только оставь на минуту! А ну свалил!»
Снилось Тине малиновое солнце на просвет и вечер на высоком речном берегу. Она пересыпала бусины из одной руки в другую и считала:
Чёрные камни шли на ошейник. Внутри белых текла Река. …Бусина выпала из руки, покатилась, поскакала по берегу. Тина резко наклонилась, ловя её, – и сверзилась с кровати.
Уиллоу, наполовину одетая, замерла на одной ноге, пытаясь другую протиснуть в просохшие не до конца джинсовые бриджи. Глаза – виноватые, волосы стоят дыбом…
– Разбудила? – трагическим шёпотом спросила она.
Тина мотнула головой:
– Нет, я выспалась, похоже. Хорошо, что проснулась, надо на пробежку выбраться.
– О, круто! – так же тихо, но куда веселее откликнулась Уиллоу. – Тогда одолжи мне что-нибудь сухое, а? Надо газеты раскидать, а я проспала, домой за шмотками мотаться некогда, мне ещё велик забирать от Оливейры. Чёрт, ну седьмой час уже, меня ж прибьют на работе, а!
