«Альвильда, – с замиранием сердца опознала Тина басовитые ноты. – На хвост наступили. Сейчас будет мстить».
В кухню Кённа, завёрнутый в плед наподобие тоги, и Уиллоу влетели синхронно – и подозрительно резво захлопнули дверь. С той стороны доносилось зловещее рычание, переходящее в шипение. Если не знать наверняка, что там выражает недовольство изящная трёхкилограммовая кошечка, то можно было подумать, что это беснуется разъярённый тигр.
– Обидели даму, – укоризненно вздохнула Тина, подцепила со сковородки кусочек бекона и подула на него, остужая. – Изверги.
– Да она сама кого хочешь обидит!
– Я вообще просто мимо проходила! – Оправдывались они синхронно – хоть смейся, хоть плачь, и рожи строили одинаково невинные. Хозяйку Альвильда калечить не стала, хотя глазищами сверкала на зависть всем ночным монстрам и ломтик бекона из повинной руки взять соизволила далеко не сразу. Потом оттаяла, зафыркала, ткнулась в ноги мохнатым лбом – простила. Омлет за это время стараниями Уиллоу дошёл до нужной кондиции и запросился на стол. Тина отсчитала три тарелки, на четвёртой замешкалась:
– А как там Маркос? Уже почти восемь…
Кёнвальд мгновенно посерьёзнел и прекратил флиртовать с Альвильдой.
– Надо будить, – коротко ответил он. – И лучше, если вы пойдёте со мной.
Что дело предстоит неприятное, стало ясно, когда Кённа на ходу сбросил полосатый плед, а под ним оказались не привычные джинсы с футболкой, а нечто строгое, жёсткое, церемониальное. Всё чёрное – и узкие бриджи, и рубашка, и камзол, и сапоги до колена, только по рукавам змеилась синяя и серебряная вышивка, а воротник был скреплён сияющим лазоревым кабошоном, оправленным в тусклый белый металл. Кто-то другой, наверное, выглядел бы в этом нелепо; но у Тины мурашки пробежали по спине, и сделалось холодно – так холодно, как становится осенью над тёмным омутом.
Река была страшной; она забирала жизни, она текла от начала времён к их концу и помнила очень, очень многое.
Маркос спал на диване в гостиной – расслабленный, безмятежный, сейчас похожий скорее на ребёнка, чем на без-пяти-минут-мужчину из грозной семьи Оливейра. Кёнвальд сел у его изголовья, сдёргивая одеяло почти до пояса; на груди слева у мальчишки виднелся отчётливый отпечаток руки, сероватый, немного похожий на старый-старый шрам.
Уиллоу свистяще выдохнула и притиснула запястье ко рту, кусая саму себя, чтоб не выпустить наружу крик, но с места не сдвинулась.
– Ты слышишь, а я приказываю, – тихо произнёс Кёнвальд и пальцами прикоснулся к его лбу. – Проснись, Маркос, сын Алистера.
Мальчишка вдруг скривился, раскашлялся, словно в лёгких его была вода, – и резко сел, распахивая глаза.
– Я спал на дне реки. – Взгляд у него был испуганный, маловменяемый. – Там было холодно, тихо и… – Маркос моргнул, точно приходя в чувство, и только тогда, кажется, заметил колдуна рядом с собой. – …и страшно. Ты там был.
Кёнвальд сгрёб его за волосы, заставляя обернуться; даже со стороны это выглядело больно.
– Чтобы сбить гончих из плоти и крови со следа, надо перейти ручей, – произнёс он отчётливо; каждое слово точно проворачивалось внутри головы осколком льда и ранило. – Чтобы сбить со следа тени, надо вброд перейти через смерть. Ты упрям и глуп, Маркос Оливейра. Против этого врага нельзя идти, неся в сердце обиду, страх и сомнения.
Губы у мальчишки задрожали, однако он упрямо насупился.
– У меня есть нож. Особенный. От… от бабки Костас.
Кённа ударил его по щеке коротко, без замаха. Тина рванулась вперёд, сама не зная зачем – остановить, удержать, защитить? Но Уиллоу обхватила её руками за талию, лбом утыкаясь в лопатки, безмолвно умоляя: «Не надо, подожди».
– Доставай свой нож, – приказал колдун. – Давай. Попробуй обратить его против меня.
Маркос задышал чаще; глаза у него были на мокром месте, а из носа капало.
– Я не… я…
– Попробую угадать. Ты не можешь этого сделать – потому что ты наг, перепуган и унижен… А ведь я не тень. Я даже не фейри зимней, ночной стороны, из тех, кому достаточно взгляда, чтобы ужасом сковать человеческое сердце. – Голос его смягчился. – Я просто пафосно одетый ублюдок, который оттаскал тебя за волосы и залепил пощёчину, а ты уже трясёшься, как чихуахуа. Стыдно? А стыдиться бы следовало другого. Ты выступил против твари, которая ещё долго будет тебе не по зубам. Ты мог бы погибнуть там, как дурак, или даже хуже – стать такой же тварью. – Кёнвальд приложил руку к его груди; ладонь оказалась куда меньше чудовищного отпечатка. – Опоздай я на минуту – и ты принёс бы очень, очень много горя тем, кто любит тебя. Мало одной бравады для того, чтоб стать героем. Нужно что-то ещё. А вот что – подумай. Время есть.
Кённа поднялся, походя взглянул на Тину – и она сама не поняла, когда успела оказаться вместе с ним за дверью, на полпути к лестнице. Уиллоу плелась рядом, и губы у неё были искусаны в кровь, глаза покраснели, однако она продолжала молчать.
В груди что-то жарко полыхнуло.
– Больной садист. У него теперь травма на всю жизнь… Как же мне сейчас хочется съездить тебе по уху, ты бы знал! – вырвалось у Тины.
