– На следующий день, как и через неделю, и спустя месяц, в негласном уставе нашего дома ничего не изменилось. Мама и отец продолжали вести привычную жизнь, работая двадцать часов в сутки, а я сходила с ума от безделья и иногда занимала себя чтением книг. Я долго терялась в догадках – знает ли уже обо всем папа, но спросить напрямую боялась, а он ничего не говорил. Только однажды, когда «сошлись все звезды» и я застала его за завтраком, случайно столкнувшись с ним взглядом, поняла, что он в курсе. В его глазах было столько боли и разочарования, незаданных вопросов и упрека, что я едва выдержала этот взгляд. Но он не произнес ни слова, только «Приятного аппетита», а потом «До вечера». Все было как обычно, но в то же время я понимала, что это иллюзия. В глубине души я чувствовала, что, рассказав обо всем маме, поставила таймер на отметку «начало конца».
– Да твоя маман – кремень! – радостно констатировала Психологиня. – Моя б сразу мне все волосы повыдергала, да сама лично обмазала бы меня смолой, обваляла в перьях и на улицу с позором выставила бы. А твоя… Интеллигенция, сразу видно.
Пришло время вспомнить о самом страшном, и мне едва хватает сил, чтоб продолжить, а не замкнуться снова, в этот раз навсегда.
Бесчеловечные картинки пронзают мозг, а язык послушно продолжает выполнять обязанности, от которых был освобожден на два года. Я должна это озвучить. Я должна освободиться от невыносимого груза прожитых и впечатанных в душу дней. Здесь и сейчас я обязана обрести настоящую свободу.
<p>Новая жизнь</p><p><emphasis>15 октября 1986 года</emphasis></p>– Мама! Мамочка, пожалуйста, не надо! Пожалуйста!
На дворе середина октября. В этом году он выдался щедрым на дожди, а кроме этого, на ранние показатели ниже нуля по Цельсию. Я ползу на коленях по каше из тоненького льда и чернозема. Хватаюсь грязными ладонями за подол материнского пальто, которое доходит до середины голени. В руках нет сил и мощи ухватиться цепко, да и мама не стоит на месте.
– Мамочка, умоляю, смилуйся! Мамочка… Ма… м… чка… – Я глотаю слезы, глотаю слова, я готова есть ту самую землю, по которой приходится ползти, только бы мне вернули мою малышку.
Мамина спина слишком быстро исчезает за калиткой нашего двора, а меня резко подхватывают сильные руки отца.
– Этот ублюдок родился мертвым, и тут ничего не попишешь. Радоваться надо, – без тени эмоций, будто констатирует факт затянувшихся дождливых будней, произносит отец.
– Неправда! Это неправда! Зачем ты лжешь?! – кричу и, вырываясь из по-настоящему медвежьей хватки, снова приземляюсь на холодную и мокрую землю.
– Кира, прекращай истерику!
– Несколько минут назад я родила девочку, она прокричала свои первые слова! Я слышала ее! Я могу поклясться здоровьем собственной матери, да и своей жизнью, если потребуется, что она плакала. Моя дочь не была мертвой, и в этом меня не убедит даже царь всего мира.
Поднимаюсь с колен, не обращая внимания на холод и слабость во всем теле, одергиваю когда-то белоснежную ночную рубашку и выбегаю за калитку. Холодный октябрьский ветер, кажется, пробирает до самих костей, а волосы готов вырвать клочьями, но мне плевать.
– Мама! Мама!
– А я говорю – ребенок родился мертвым. И с чего ты взяла, что это была девочка? Кира, вернись, не пугай своими воплями соседей. Не нужно устраивать переполох.
