Я отказываюсь слышать отца. Я слышу только собственное, с недавних пор – материнское, сердце. Оно подсказывает мне – что я носила под сердцем девочку, что она родилась живой и, более того, – здоровой, пусть и недоношенной, и что если я в ближайшее время не отыщу свою мать, я никогда не увижу свою дочь.
Я бегу. Куда? Не знаю. Я все время выкрикиваю свое «мама» и все глубже ныряю в темноту ночи, хотя со временем глаза привыкли к темноте настолько, что видеть я начала, будто днем.
Сильные руки снова хватают меня за плечи, но я не собираюсь сдаваться. Я кусаю отца с такой силой, что еще немного – и мои зубы прошили бы его ладонь насквозь.
– Кира! Да что ж ты за… Черт!
Я выиграла несколько минут, а это много значит.
Реву. Вою. Зову маму. Бреду непонятно куда и вдруг замечаю белое пятно на бесконечно черной грязи. Это кусок ваты, окровавленной ваты. Чуть дальше нахожу мамин резиновый сапог, вернее, отцовский, но в спешке именно их надела мать.
Крепко сжимая в руках единственное напоминание о собственном ребенке – вату, минуя сапог, бегу вперед. Будто обезумевшая сука, у которой отняли щенков с целью утопить, я пытаюсь пользоваться не только зрением, а еще нюхом и слухом, которые приводят меня… К одному из двух имеющихся в нашем поселке кладбищ.
– Мама! Мама! – В отличие от отца, который всю свою жизнь живет с вопросом в голове «А что скажут люди?», я об этом не думаю и продолжаю кричать во все горло.
Куда дальше? Кладбище не слишком большое, но и не три креста. В какой стороне искать мать и что она вообще здесь делает?
Сильнее прижимаю к сердцу кусочек ваты, и случается чудо – я слышу детский плач. Шум листьев, срывающийся дождь и сильный ветер не дают возможности услышать отчетливо, но и того, что есть, достаточно, чтоб определиться, в какую сторону двигаться дальше. Минуя десятки крестов, я наконец оказываюсь в нужном месте.
– Закрой свой поганый рот, выродок. Закрой свой рот, я тебе говорю!
Мама не я, мама, это тот же папа, только в юбке, а поэтому она не орет, вдруг кто услышит? Она кричит шепотом, который пропитан такой ненавистью и злобой, что даже ветер и шум листвы не в силах стереть их.
– Я не позволю тебе испоганить жизнь сразу трем людям! Не позволю поставить кресты на трех судьбах, пусть даже девочка, произведшая тебя на свет, этого и не заслуживает.
– Доченька! – кричу и бросаюсь на колени перед кричащим свертком, оставленным на сырой земле мамой, занятой чем-то другим.
Волшебство или нет, но малышка тут же замолкает.
