А в Киеве, на Крестовозвиженской улице, где, по преданию, апостол Андрей водрузил крест, предсказав великое будущее городу, наискось от церкви стояла лавка купца Батуры. Над лавкой было его жильё. В одной из комнат, окна которой выходили на церковь и площадь, за столом сидели два человека. Один был сам Батура, а другой — московский купец Иван Саларев. Они были уже не молоды, о чём говорили их посеребрённые головы, но ещё крепки и здоровы. Совершив сделку, они поднялись наверх, положили поклоны Крестовозвиженской церкви и сели за стол.
Батура хорошо знал дело от Киева до Очакова, а москвич ездил по северам. Сбывали друг другу ходкий товар, без обману. И москвич, довольный сделкой, собирался в обратный путь, который был нелёгок и опасен. Но привычка с детства заниматься делом сводила на нет все опасения. И пока Бог миловал.
День выдался по-летнему жаркий. Хозяин открыл окно. Вскоре они услышали громкое цоканье копыт. Хозяин, отодвинув занавес, выглянул и сразу же повернулся к гостю.
— Никак новый князь, Сти... Сти... тьфу ты, и не выговоришь. Стигало, — наконец, произнёс он.
Как не посмотреть на иноземного князя? Москвич тоже подошёл к окну. Когда новый князь промчался, хозяин и гость вернулись на свои места.
— Как те наш новый князь? — спросил Батура.
Иван Саларев, взяв в горсть свою роскошную бороду, провёл по ней рукой, точно отжимал воду, потом пробасил:
— По сравнению с нашим Димитрием худоват будить. Наш-то рослый, могутной.
Батура усмехнулся.
— Худоват был бы Димитрий, Мамая бы не одолел.
— Ты прав. Силов, ой, как много потратил. Прибаливать стал. Грудью слабеет, — вздохнул Иван.
— Это плохо: таки долго не живуть.
— Не дай бог, — Иван перекрестился, повернувшись в сторону церкви.
— Слышь, Иван, много говорим, а чарки-то стынут, — рассмеялся он.
Выпив, вытерли усы, неторопливо закусили. Начал разговор Батура.
— Ты знашь, у нас тута ниче не поймёшь. До етого Стигала был Володимир. Брат меньшой. Прогнали! Всем заправляет Ягайло. Слышал про такого?
— Слышал, — ответил Иван.
— Так вот, етот... тьфу... король щас нас, христиан, хотит сделать католиками. Да не тута было. Наши князья ему сказали: «Помрём, а не пойдём в другу веру».
— Ну а ён? — спросил Иван.
— А чё ён. Да пока молчит. Скажу больше. Живёт здеся, под Киевом, дочка одна. Литовка. Её Стигала-то вроде похитил, чёп Ягайло замуж её не выдал.
— А ейго-то како дело? — не понял Иван.
— Э-э, брат, тута каждый своё ловит, — пояснил Батура. — Я у ей-то бывал, кой-какой товарец возил. Вот она мне и поплакалась о своей жизни. Охранят же татары!
— Татары?
— Они, клятые.
— Ну и ну. Мы спокойнее со своим князем живём. Правда, у нас беда. Сынка ейго старшого Василия хан забрал и не отпускат.
— Вот те да! Думаю, отпустит. Давай-ка выпьем за твоих князей. Пущай они силу набирают, да Русь всю к рукам прибирают. Тогда мы, торговые, не будем по своей земле тайком ездить.
Иван Саларев вернулся, когда Москва была по макушку занесена снегом. После снега морозец обычно приходит. Проверяет, где плохо что прикрыто, проморозит. Иван едет, щёки горят, полозья поскрипывают, а у него на душе такая радость, словно лето внезапно пришло и всё кругом цветёт и благоухает.
Слух-то, он, как словно в сите, не держится. Не успел купец шапку от снега отряхнуть да жинку к груди прижать, а уж холоп летит по улице, чтоб дружку сказать: «Хозяин вернулся». И полетело. Долетело до кремля. Димитрий Иоаннович охоч был до разговоров с купцами. Такими же были его отцы, деды. Купцы многое знали. Больше их никто по матушке-земле не ездил.
Вот и велел князь позвать Ивана. Прослышала про это Евдокия, пришла купчину послушать. Правда, в дела мужа она не лезла. Не учила его уму-разуму, но иногда... тихонечко... возьмёт и намекнёт. Иван к князю пришёл не с пустыми руками. Всех одарил: князя, княгиню, ребятишек. А потом рассказал, что творится в Киеве. Как брат брата со стола прогнал, как племянницу взаперти держат.
Услышав об этом, Евдокия возмутилась:
— Бессовестные, креста на них нет! Боженька всё видит, накажет мучителей. А княжна-то хороша? — вдруг спросила она.
— Да я не видывал, а Батура сказывал: хороша, ой, хороша.
Евдокия повернулась к Димитрию:
— Слышь, Димитрушка, а може... спасём княжну. Василия-то надоть будет женить...
— Нет, матушка! — он пристукнул кулаком. — Разве у нас своих невест мало? А то дай им палец... Витовта я знаю. Ушлый князь. Сколь раз норовил у нас землицы оторвать. Нет, матушка, нет!
Последние слова были сказаны твёрдо, и Евдокия поняла, что просить бесполезно. Она тяжко вздохнула:
— Княжну жалко.
— Пожалел волк кобылу... — грубо сказал Димитрий и поднялся, давая знать, что приём окончен.
