— Не стесняешься? Тут видишь, как тебя встречают? Целое дело!
— Ну, дело, так дело. Это ведь ты встречаешь, да? Ну ты и командуй, а я все делать буду... Как ты скажешь!
— Ах ты! Бедовуха-деловуха! — он целует ей руки. — Ну, пойдем, раз уж выскочила... Нельзя тебе было из кареты выскакивать, ну, это ничего! Вот так, нет, слева... Или справа?! Нет, тут ведь меч. Да что я, жених что ли! Пойдем! К жениху!..
— Ну, пойдем. — Люба смотрит только на него, и Кориату становится не по себе: «А ведь ей жених-то, видать, до лампады... Она к тебе рвалась...»
— Люб... Ты на жениха-то не хочешь взглянуть?
— Хочу. Где?
— Вон, рядом с монахом, на вороном коне. Смотри, какой красавец!
— Красавец, — Люба оглядывается, равнодушно и ненадолго, и снова заглядывает Кориату в глаза так светло и радостно, что Кориат теряется.
— Как на Москве? Передавал кто привет из старых моих знакомцев?
— А как же! Все тебя помнят, все кланяться просили. Многие подарки прислали... Мама Шура пуще всех наказывала приветы...
«Что-то не заметил я тогда в ней ко мне интереса... Спесивилась, важничала... Или прохлопал я? Такая бабища...»
— Дядя твой, Василий Василич?
— Да его ведь нет на Москве!
— Босоволков Алексей Петрович?
— Ой, Михаил! Да вы тут не знаете ничего?!
— А что такое?
— Да его ж убили зимой!
— Да ну-у!!
— Ну! А все подумали, что это дядя Василий... Ну, тот и сбежал в Рязань со всей челядью от греха.
— Во дела!
* * *
«Славна Москва дружными боярами, а и там черт-те что творится! Алексей Петрович! Заносчив был, конечно, не тем будь помянут... Но убить! Не за заносчивость же... А кто? Да кроме Вельяминовых и некому...» — Кориат перебирал удивительные новости, а сам чувствовал, что трусит, хочет отвлечься от Любани, потому что она испугала его. И своим отношением, и его собственным откликом — в нем все вспыхнуло. Вспоминалась Москва, прежние любовь и жалость к ребенку, но и новое что-то полезло, не отеческое: оглянул и заметил и грудь полочкой, и крепкий стан, и бедра мощные, широкие, ясно угадывающиеся даже под широким сарафаном». А она? Она тебя только знает, тебя любит! Эх, если б жених не сын!.. Ах, Господи, Господи, прости кобеля старого! Видно, до смерти не исправлюсь! Девочка ведь еще... А уж и не девочка! Держится свободно. Интересно, кто ее учил манерам? Да ведь сколько времени прошло... И как мне ее внимание с себя на Митю передвинуть? Вот как она тебя всколыхнула! Ты уж как будто ей счастья больше хочешь, чем Мите... Да нет, конечно, Митя есть Митя, но и ей бы...»
Митя идет навстречу будущей жене без всяких дум. Просто смотрит и видит. «Невысокая... некрасивая... не страшная, но и не красивая. Смотрит спокойно, вроде и в глаза, а вроде и мимо!..»
Митя вспоминает о силе своих глаз, пытается пустить их в ход, но не получается, он не может «поймать» ее взгляд, и ему становится досадно. Только дед, монах и дед Иван могли отвести взгляд, если Митя «ловил» его, больше никто. И вдруг эта девочка. «Значит, сильная... Или у них там, на Москве, не так все, люди другие? И уха у них не та, и жизнь непонятная, и глаз вот моих не слушается... Чудно...»
Их останавливают друг перед другом. Дмитрий смотрит ей в глаза, а она посмотрела, поклонилась:
— Здравствуй, князь Дмитрий, — потупилась. «Не реагирует!»
— Здравствуй, княжна Любовь! — как-то это очень уж официально, он смущается и вдруг добавляет, — Люба... — а она вскидывает глаза, и это уже не глаза, а глазищи — ясные, большие, удивленные, — и улыбнувшись несмело, снова их прячет.
— Как доехала?
— Спасибо, князь, хорошо. Легко.
— Как тебе здесь понравилось?
— Спасибо. Неплохо вроде. Да ведь мы еще не успели оглядеться... Дмитрий замечает, что с его стороны это только официальные вопросы, а у нее живая речь. Он хочет уйти от холодности и тупости официоза, а то еще подумает, что дурак:
— Смотри. Теперь ведь тебе тут жить...
Она опять вскидывает свои глазищи и говорит так спокойно и так по-взрослому сожалеющее, что он навсегда запомнил эти немудрящие слова и признал ее житейское над собой превосходство:
— Теперь смотри — не смотри, а жить надо...
— Не бойся, Любаня, — это отец из-за плеча Дмитрия, — что не понравится, мы поправим!
— Все ведь не поправишь, — она так ласково оглядывается на Кориата, что Дмитрий, наконец, с неприятным уколом в сознании замечает это, — да и зачем поправлять? Привыкать надо... Привыкать будем...
— Ишь ты какая! — смеется Кориат, — а может, все-таки поправишь?
— Это как муж распорядится, — она с хитринкой взглядывает на Дмитрия. «Ну, мудра! Неужели ей всего четырнадцать? Как же с ней разговаривать-то? Ведь я в домашних делах дурак дураком! А ночью? — Митю даже в холодок кидает. — Неужели она и ночью так со мной заговорит?»
Свадебные торжества начались наутро. Расплетание косы, венчанье, надевание кокошника... Из церкви молодые вышли на осеннее, но ласковое еще солнышко, такие красивые, так расписанные, сравнить не с чем!
