Люба в белом, перечеркнутом цепочками рубинов, кокошнике, в ярко-оранжевом платье с белыми рукавами, вишневой душегрее (хоть и не холодно, да уж осень), Дмитрий в красном кафтане с золотыми застежками, опоясанный широким, изумительно красиво и богато изукрашенном поясе, темно-зеленые штаны, желтые сапоги с кистями, на каблуке, шапку, обложенную соболем, с соколиным пером на него надели на паперти.
И пошло! Пышные слова, пышные обряды. Величания, обсыпания, преподношения, подарки с претензией (кто кого перещеголяет) и без претензий, от души, здравицы и пожелания счастья... И все это вроде бы и шло обоим, но получалось — Дмитрию, потому что за столом сидела только Литва.
От Москвы было трое бояр, привезших Любу, их не знал даже Кориат, да две пожилые мамки. Кориат посматривал на московитов, трогал ус: «Да, большая, видно, замятня на Москве, коль великокняжескую дочь так неловко спровадили... Если Вельяминовы разбежались, то Бесоволковы их мест еще, видно, не заняли. Да и займут ли? Тестя великокняжеского попробуй-ка передвинь! А остальные выжидают... Но чего? Если утишения смуты, то почему бы смуту в посольстве не переждать? Приехали бы, погуляли, вспомнили 49-й год... Нет, не приехали... Значит, отлучиться не хотят, прозевать чего-то боятся... Неужели думают князя свалить?! Но ведь он один у них остался. Нет! А вдруг?! Наследник малой останется, им как хочешь верти, кто в регенты выберется, тот и... Но там ведь митрополит... Да ну их к черту! Свадьба же! Веселись... И вон боярыня какая глазастая, сзади гора и за пазухой гора, как ты любишь... Ишь, зыркает!.. Ну, держись!»
Да, за столом сидела одна Литва, среди прочих Дмитриевы подручники, а среди них самый счастливый — Алешка.
Про это даже монах еще не знал. Обычно все он знал про Митю, а вот этого не знал.
Когда объявили, что невеста князя едет, что свадьба назначена на 17 сентября и проч., Алешка пришел к Мите и сел перед ним молча, собранный, мрачный, одетый в лучшие свои одежды, при оружии, словом, как на самое большое торжество приготовился.
Дмитрий хлопал глазами: «Чертов татарин! Тогда бы уж и щит припер!»
Щита на Алешке не было, а вот малахай на шлеме был. «Шутка?! Шлем! А на шлеме — малахай из чернобурки!»
— Эй, брат, ты чего?! В бой собрался? Или к верхним людям?!
— Поздравить пришел.
— Ну, поздравляй...
— Поздравляю, князь! — Алешка встает, крестится неумело на икону, кланяется князю в пояс и вдруг падает на колени, склоняется и затихает.
— Алешка! Ты чего?!
Алешка не двигается, склоненный перед повелителем. Впервые ощутил Дмитрий чувства восточного владыки. И поспешно, с гадливостью отбросил. Навсегда.
— Да что ты?!
— Князь! Теперь ты можешь. Сделай для самого верного раба твоего самое важное для него дело.
— Б...дь! Раба! А ну встань! — Дмитрий хватает его за шиворот и тянет вверх, Алешка, чтобы не задохнуться, тяжело поднимается.
— Вот так... Раба... Ишь! Что за дело?! С ума спятил?! Говори!
— Отдай мне Юли... — У Дмитрия мороз по коже: «Юли! Ведь я забыл о ней совсем! Как с ней-то? И этот... Чего он бормочет?!» — Отдай! Я за тебя... Ну я не знаю, что сделаю! Я кожу с себя живьем дам содрать! Я пыль с твоих сапог целовать буду — отдай!
— Да как это — отдай?! Как я тебе ее отдам?! Что она — кафтан, кобыла...
— Замуж! — И Алешка опять валится в ноги, и Дмитрий видит, как плечи у него трясутся.
«Ну и дела!» — Дмитрий вспоминает, как они скакали вслед Олгердову войску, как он (сопляк!) бухнул Алешке: «Хочешь — подарю!» и как тот его урезонил и заставил задуматься, может, впервые задуматься, над красотой и человеческой любовью: разве когда олень летит через поляну, ты думаешь, сколько ему лет? Или сколько лет вон той березке?
Дмитрий, как бык, получивший в лоб кувалдой, мотает головой: «Уж от кого-кого, но от Алешки!
— Алешка! Ты ведь сам, помнишь, что мне тогда сказал?
— Когда?
— Когда мы от Юли ускакали войско догонять?
— Не помню... — давится Алешка.
— Я сказал тебе тогда: хочешь — подарю! А ты мне, помнишь? Разве можно любовь по приказу? Помнишь?
— Да помню!.. Еще как помню... Еще как... — последнего слова князь не слышит, кажется — «жалею».
— Чего?
— Помню! Помню, князь! А теперь вот — все равно! Хоть как! Ну хоть как-нибудь! Это наговор! Колдовство! Или что?! Я не знаю. Я до стенки дошел! Или я ее поцелую — хотя бы поцелую! — или в болото!
— Да ты что!
— Вот так вот!
— Алешка, ты ведь знаешь. Она моя. Она меня любит, она со мной спит (ты же сам нас укрывал, караулил), она от меня детей хочет. Она даже за тебя замуж пойдет, чтобы со мной не расставаться, она мне об этом уже намекала! Все из-за того, что меня любит!
— Вот! Вот видишь! Сама намекала! — вскидывается Алешка.
— Да как же ты?! Ведь ты ей... Ну, я не знаю...
— Ладно! Пусть! Тебе-то что?!
— ...твою мать! — Дмитрий смотрит на самого давнего своего (сколько я с ним? Да с пеленок! Сколько он меня выручал? И от неминуемой смерти...) и самого верного, пожалуй, товарища...
