— Слуги Господа нашего Иисуса Христа!
Все присутствующие в зале немцы с грохотом вскакивают, и в зале наступает гробовая тишина. Дмитрий тоже уже было дернулся, но заметив, что отец не пошевелился, остался сидеть.
— Сегодня нас покинул один из славнейших и могущественнейших рыцарей Ордена, сиятельный барон Ульрих фон Ротенбург. Он был последним представителем великого рода, на протяжении веков сражавшегося за дело Христово! И сам он не жалел ни сил, ни средств для торжества этого дела. Его энергия была настолько велика, что часто перехлестывала за грань... — оратор замялся, — привычного. Он был неистов в выполнении заповедей Божьих! И нетерпим к пренебрегавшим ими. Эта нетерпимость не позволила ему простить несведущего и этим, — кто знает? — возможно, прогневить Господа...
Иоганн быстро, на одном дыхании нашептывал Дмитрию перевод, и тот по мере продолжения речи подбирался и сжимался в комок, у него даже челюсти сомкнулись и, кажется, скрипнули зубы: «Вот, опять какой-то подвох?! Может, теперь они тебя разденут в торжественной обстановке, да на вертел, вместо поросенка?.. Хотя... Зря, что ли, Леонард говорил... Не бзди раньше времени...»
— ...Так это или нет, мы не узнаем. Но великое рвение барона Ульриха в службе Господу и Ордену навсегда останется примером для нас и для тех, кто придет нам на смену! Если бы он остался среди нас, то сотворил бы еще много славных дел!
Дмитрий заметил, как при этих словах важные соседи склонились друг к другу и зашептали что-то. Как будто даже с улыбкой.
— О чем они? — прошипел он Иоганну. Тот шагнул к рыцарям. Между тем оратор торжественно закончил:
— Но Господь призвал его к себе! Так пусть он останется в сердцах живущих вечным образцом служения вере! Мир его праху! — он плеснул из кружки на стол и выпил. Рыцари в полном молчании последовали его примеру. Но на их лицах Дмитрий так и не заметил скорби. Это несколько воодушевляло.
Он потянул из кружки и чуть не отшвырнул ее: «Господи! Да это самогонка! (Ее-то Дмитрий ненавидел больше всего на свете!) Да еще как будто разбавленная, слабенькая — одна вонь!» — Но куда деваться? Он подержал кружку у рта и осторожно поставил. Кажется, никто не заметил.
Гул голосов стал быстро нарастать, — видно, шнапс подействовал! — и вскоре поднялся такой гвалт, что уж и соседу приходилось чуть не в ухо кричать.
Вдруг сзади, уже не шепотом, заговорил Иоганн. Дмитрий даже вздрогнул:
— Я почти не успел... Они говорили что-то насчет большого облегчения для Магистра, что на его месте они бы наградили этого юношу, тебя то есть, очень щедро.
— Да?! — Дмитрий приободрился. Настроение сразу поднялось, перестали давить настороженность, ожидание подвоха. Стало легко. Он чуть заметно подмигнул Иоганну:
— Ты мне больше этой... Этого шнапса не наливай. И той га... Вина того — тоже. Меды за этим столом есть?
— За столом нет, но я могу принести!
— Давай! Постой! Перед сном прислуживать мне кто, ты придешь?
— Должен...
— Ладно, там и поговорим.
За столом веселье пошло не на шутку. Общий грохот разговоров стал уснащаться тут и там вспыхивавшими, грозными и мрачными на слух песнями, ужасными выкриками и взрывами грубого хохота.
Через час рыцари начали валиться под столы. К упавшим бросались слуги, поднимали, брызгали водой в лицо, давали что-то нюхать, уводили из зала.
Дмитрий с интересом озирался, а в голове крутилась лишь одна, и то никчемная мысль: «Не знаю уж, как там в бою... Но в выпивке немцы не крепки, нет! Не крепки!»
Он, правда, и сам несколько «плыл», ему было хорошо и все равно, а все люди вокруг стали милыми и симпатичными. Дело в том, что Иоганн притащил ему кувшин питья по душе, и Дмитрий стал отхлебывать из кружки чаще. Мед был слабоват, но вкус и особенно запах были у него точно как у лесной земляники и проникали аж куда-то за уши.
Дмитрий, распробовав, сразу плеснул из кувшина сидевшему рядом Байгарду:
— Ну-ка, попробуй!
Тот сделал глоток, другой, раздул ноздри и блаженно втянул в себя воздух:
— О-о! Это бьет и в живот, и в затылок сразу!
Они пили этот мед вдвоем, потому что никак не могли привлечь внимание сидевших напротив Кориата с Леонардом, которые сильно увлеклись беседой с важными соседями, потерявшими к этому времени всю свою важность и так хохотавшими, что то и дело отирали пот, слезы и сморкались в чудовищных размеров платки.
Дмитрий глянул на Магистра. Тот изо всех сил прислушивался к тому, что говорил Кориат, даже шею вытягивал, и тоже хохотал, хотя очень старался соблюсти величие и важность в облике.
— Что он им говорит?
— Байки травит, — равнодушно отозвался Байгард. — У него этих баек... Откуда только берет... И главное — не повторится никогда. За это его и любят. Все! И немцы, и поляки, и русичи... И свои, и чужие.
— И татары?
— Нет. Татары баек не понимают. Потому он там и не прижился.
— Ну пускай травит. Сам будет виноват, если ему не достанется. Давай тогда своих, что ли, соседей угостим. Плохо без языка-то, как без рук.
— Каких соседей?
