— Вот что, Глеб, собирай-ка вокруг нас побольше народу. Чего они скачут, как зайцы, делать им, что ли, нечего?
Глеб смотрит, не понимая.
— Так до свету скакать будут! Надо им строй разбить! Стрелами! Понял? Давай!
Алешка привычно потянул из колчана. Дружинники поняли и последовали его примеру, а лицо Глеба прояснилось: «Кто такой? А командует, как воевода. И толк говорит!»
Но отвечать и отгадывать было некогда, у него в голове только отложилось почему-то сравнение с воеводой, и он закричал:
— Воины Олгерда! Все ко мне! Встать вокруг воеводы! Луки готовь! Ко мне! Приказ воеводы! Луки готовь!
Алешка, Митя и оба дружинника тем временем, встав тесной шеренгой, только чтоб не мешать друг другу, начали бить в одно место ощетинившегося копьями строя. Алешка стрелял чаще и метче. Он свалил уже двоих, а двоих или троих ранил, пока дружинники смогли задеть человек пять. Митины же стрелы неизменно втыкались в щиты.
— В голову цель, прямо в лицо! — прохрипел ему Алешка, оттягивая тетиву к уху.
Мите как-то жутко стало, насколько это может быть в горячке схватки — он представил, как в щеку (а почему не в глаз?) впивается стрела, но послушно начал брать выше, и хотя эта стрела опять ткнулась в щит, следующая мелькнула над ним, воин опрокинулся, копье его вздыбилось и упало.
В стене щитов начали возникать трещины. И хотя они быстро закрывались, появляться стали все чаще.
Митя оглянулся. Вокруг него стояло уже десятка три всадников, и все они целились из луков.
«Слушаются!» — отметил про себя с удовольствием.
Вдруг что-то произошло. Он не фазу понял, что щели перестали закрываться, а одна вдруг превратилась в широкую брешь.
Самые отчаянные (или самые сообразительные?) из окружающих Митю с торжествующим воплем кинулись вперед, за ними остальные, и... стена рухнула.
«Опять опоздал, мать твою!..» — Митя беспомощно оглянулся на Алешку, не ожидая уже и его увидеть, но тот был рядом, вопросительно смотрел.
Его спрашивали, а он не знал, что делать!
Он махнул рукой и поскакал вперед. И тут перед ним из тучи пыли возникла ватажка (человек семь-десять) бегущих поляков, пешцев. Они уже все побросали (только щит на спине) и, видимо, очень устали (топали тяжело и редко) и, наверное, одна у них надежда оставалась — до леса добежать.
— Стой! Сдавайся! — вне себя взвизгнул Митя, но они даже не оглянулись, продолжали бежать. И как он мог тут сразу сообразить, что они просто не понимают — может, и не слышат — о чем он!
Митя дернул из ножен меч и, настигнув бегущих, обрушил его на голову ближайшего. Тот, по-заячьи вякнув, рухнул.
Рядом был Алешка, он ударил своего, но попал не в голову, а в плечо, и поляк, падая, взвыл жутко. Услышав его, остальные оглянулись и все, как один, пали на колени, подняв над головой руки в мольбе о пощаде.
Митя осадил коня. «Господи! Зачем?! Зачем я его ударил? Ведь безоружный, бежал...»
Оглянулся. Убитый лежал в пыли, голова рассечена, кровь... Ему стало тоскливо, муторно. Опять вспомнилась Петькина свинья, дымящиеся сало, мясо... Тьфу! А тут еще этот жуткий вой... Митя беспомощно оглянулся на Глеба. Тот сделал знак дружиннику. Дружинник повернулся, подъехал и махнул саблей. Вой прекратился. У Мити дернулась диафрагма. Понял, что сейчас вывернется наизнанку, стало стыдно.
Но тут его отвлекло: словно пчела укусила в бок. Он хлопнул рукой и обнаружил, что в боку у него торчит стрела. Пока раздумывал, откуда она могла взяться, в глазах побелело, и он поехал с седла.
* * *
Очнулся Митя довольно быстро. Алешка вез его на своем коне, придерживая за плечи, назад, в расположение Олгерда.
— Куда ты? К деду давай!
— Где он еще, дед-то? Да и дерутся там. А тебе помощь нужна. Кто ее знает, куда она там воткнулась...
— Да куда-куда! — Митя хватается за стрелу и с силой дергает. Она довольно легко выскакивает, но у Мити опять белеет в глазах, и он опять на какое-то время проваливается в ничто. А очухавшись, слышит, как Алешка матерится всеми известными ему словами:
— ...трам-тара-рам! Сопляк! Какого х... ты дергаешь?! Шутки, что ли?! Или тебя умные люди так и не научили ничему?! А если порвал что?! А ну — кровью сейчас изойдешь?! Храбрец гребаный!!
Митя молчит. Понимает, что погорячился, и оправдаться нечем: теплая сырость расползается по боку (он слишком это чувствует!), и ему ничего не остается, как покрепче прижать рану и ждать.
Они довольно скоро выбираются к ставке Олгерда. Глеб кричит:
— Великий князь! Парнишку стрелой задело.
— А вы куда смотрели?! — неожиданно громко и зло кричит Олгерд и делает знак рукой.
К Мите бросаются из свиты, бережно принимают из Алешкиных рук, укладывают на мгновенно расстеленную попону. Над ним склоняется какой-то седоусый, ловко раздевает, осторожными умелыми пальцами ощупывает бок. Потом вдруг резко надавливает — Митя вскрикивает.
— Ничего, ничего... Нестрашно. Нестрашно, князь! — седоусый оборачивается к Олгерду. — Сейчас потуже перевяжем... Завтра встанет.
— Твое счастье, — роняет Олгерд Глебу и отворачивается, и как будто забывает о них.
Митю несут куда-то. Алешка идет рядом и вздыхает.
