С монахом? Дмитрий хотя и помнил тот первый, и единственный при нем, порыв с пьяной слезой, но ведь это было об утрате, о том, что сам он создал, а у него отняли. А так... Насмешливое слово монаха часто казалось ему ковшом воды за шиворот.
Другого же никого... Отец? Тот был далеко, да и не хотел он говорить об этом с отцом. С самого того момента, когда Юли упала на него, бросив отца, Дмитрий стал не то чтобы презирать, но как-то сочувственно, что ли, к нему относиться.
Может сама Юли? Злая, добрая, непосредственная до удивления и хитрая до оторопи, преданная как собака, и своенравная как кошка? Нет... Разве что насчет «этого» что посоветует. Да я уж теперь и сам понимаю, как несмышленую девочку спервоначалу не напугать... Да это все семечки! А вот человек... Именно этот! И на всю жизнь. И ты тут ни при чем! Чудно! Несправедливо!
«Нет. теперь разве что монах, да и тот... Ну и ничего! Если лучше не будет, то и хуже — тоже. Уж больно тоскливо — даже не ожидал. Ведь не завтра, так послезавтра или через неделю, но обязательно, и никуда не денешься... Никуда! Как это Гаврюха сказал? Жениться — это как помирать — обязательно! И все же — такая тоска...»
И Дмитрий идет к монаху. У того на столе стоит кувшин меду и лежат аккуратно, не как всегда, рукописи: отдельно латинские, отдельно русские. А монах сидит и плачет.
— Ты чего, отче?! Таким я тебя еще не заставал.
— А, Митя! Сядь, милый, сядь со мной и попечалься! И порадуйся! И поплачь! И выпей! И послушай...
«Ну, набрался! Тут уж не до меня... Хотя, впрочем...»
— И вдумайся! И не говори мне ничего! Не перечь!
— Да не перечу я!
— Цыц!
— Да я слова еще не сказал!
— Вот и молчи!
— Молчу. — Дмитрий силится сделать серьезное лицо.
— Молчи. Видишь?
— Ну, вижу! Я их уж лет десять вижу! И что?
— Все! Больше не увидишь!
— А что такое?
— Закончен труд сей великий!
— Так чего ж ты плачешь? Радоваться надо! Торжествовать! Пить за успех! А ты? Давай, я деда позову. Он поймет, оценит, порадуется. Он же знает!
— Нет! Что ты! Выпить за успех — оно, конечно... — монах наполняет кружку, ищет глазами, но кружка одна, он машет рукой, — а, ладно, давай по очереди! Сперва ты, потом я.
Дмитрий берет, заглядывает, передергивает плечами и начинает искать, как бы увильнуть:
— Ну, значит, переводы Плутархоса закончены...
— Закончены!
— Слава тебе великая будет, отче, в Русской земле в веках за такое-то дело!
— Слава? Кому она нужна, моя слава?
— А тебе разве не нужна?
— Мне, может, и нужна, да ведь я помру и все.
— Ну... Память останется! Шутка?! Помнить тебя будут!
— Это вряд ли... Но если и будут, ну и что?
— Это ты мне объясняешь, почему ты не радуешься, что ли?
— Ничего я не объясняю... А не радуюсь я, потому что все. Все дела свои кончил. Делать больше на этом свете нечего.
— Как?!
— А вот так! Все! Зачем жить дальше — не знаю...
— Ну, отче, ты даешь!.. Я, признаться, о таких вещах с тобой хотел, а ты дурью маешься!
— Дурью?! Тьфу! Сопляк! У человека жизнь прошла, а он... Ты — пей давай за труд мой великий, да кружку отдай.
Дмитрий делает глоток и протягивает кружку Ипату. Тот обижается:
— Что? Ты за Плутархоса нашего выпить не хочешь?
— Ну почему...
— Пей.
Дмитрий чувствует, что сейчас нельзя отказаться, и как это ни тяжко, выпивает все.
— Воо-о-от! — удовлетворенно тянет монах, — вот теперь вижу, что дело это мое ты ценишь...
— А раньше не видел?..
— Да как сказать?.. Видел... Но... Для меня оно важно, а другому-то что? Тебе, например. У меня этот бзик, у тебя другой. Для тебя он важен, а мой... Каждый за свое в этом мире цепляется...
— Ну-ну... — Дмитрий радуется, что монах, хоть и пьян, но соображает и философски настроен, значит, говорить с ним сейчас можно о чем угодно, и насмешек не будет.
— Ну вот ты, например!
— А что я?
— Ты хочешь русских людей от татар защитить. Так?
— Так!
— Больше того — ты освободить их хочешь! И идею эту у тебя теперь до конца жизни из башки ничем не вышибешь... И это хорошо! Прекрасно! Для тебя в первую очередь, конечно, потому что у тебя есть цель, ты к ней стремишься, добиваешься, жизнь твоя смыслом наполнена... Так?
— Так!
— А вот сделай так Господь, что до тебя Русь татар одолеет, без тебя? С Олгердом ли, с Иваном, с обоими ли вместе, но одолеет? Что тогда?
Дмитрий ошарашенно молчит. Такой поворот никогда не приходил ему в голову, и теперь он вмиг так далеко уносится мыслью, что забывает даже, зачем сюда пришел.
— А-а! И сказать нечего! — злорадно ухмыляется монах. — Вот и мне... Сказать больше нечего... Нечего! — он ахает кулаком по столу и отворачивается.
— Ну, у тебя-то есть еще дело... — Дмитрий очнулся, опомнился от своих дум и осторожно закидывает удочку.
— Какое еще дело?..
— Меня до ума довести...
Монах резко оборачивается к нему и исподлобья пьяно-тупо смотрит куда-то Дмитрию в пояс, у него вид быка, с размаху налетевшего на забор.
— Тебя?!!
— Меня.
— Тоже ребенок нашелся! Ты пятый год в разведке. Сотни водишь. В битве искалечен! У тебя свадьба через неделю!
— Вот-вот... Каково оно — свадьбу-то играть...
