— Да-а! А Любе что расскажешь? Как какую-то старую дуру на лавке раздавил?
— Не прибедняйся. Ты моложе их всех.
— Знаю. Иначе бы молодые так передо мной не петушились. Только я-то помню, сколько мне лет.
— Ты помни главное: для меня твои годы — ффу!
— Вот это действительно главное! — Юли вцепилась ему в плечи, отодвинула от себя на вытянутые руки, глянула почти грозно:
— Ребенка — только от тебя!
— Юли, да ради Бога! Я всю жизнь только над этим и тружусь, — а сам вдруг струсил: «А ну действительно родит?! С желтыми глазами! Тогда уж Люба... Сейчас-то она только догадываться может... и делает вид, что ничего,.. А тогда уж и вид делать не получится. Боже, пронеси!»
— О чем задумался, храбрец?
— Представил, какой он будет...
Юли длинно в упор посмотрела, как копьем проткнула:
— Не бойся, я ей не покажу.
«Ведь и смотреть на меня научилась», — Дмитрий был раздосадован тем, что она проникла в его мысли:
— Неужели так хочешь? Мне казалось... Времени столько прошло... Думал — ты привыкла, смирилась...
— Хочу — не то слово. Я только этого всю жизнь и хочу! Я и тебя-то полюбила сначала как... как... — она вдруг всхлипнула и отвернулась. Он схватил ее лицо, с усилием повернул к себе, хотя она отчаянно вырывалась, и увидел (впервые!) ее слезы. То есть вот так, чтобы они не там, в глазах, а пролились! Как чудно, сильно и как дивно изменили они ее облик! Дмитрий почувствовал, что уже не может дотрагиваться до нее как до любовницы. Неловко приподнялся, отодвинулся, потом повернулся и сел, прислонился к стене, прикрылся одеялом, подтянул колени к подбородку, обхватил их руками.
Она по-кошачьи извернулась, села рядом, ткнулась плечом в плечо, пригнулась, заглянула в глаза:
— Мить, ты это в голову-то крепко не забирай. Я тебя не как ребенка, ты не подумай. Да ты ведь сам видишь, знаешь! — в последнем вскрике послышалась нотка отчаянья.
— Юли, — он нежно тронул ее волосы, — что ты, о чем? Ты ведь видишь, как я люблю тебя. Наверное, нельзя любить больше, а меньше я не хочу.
— Тогда что ж ты?!
— Что?
— Отскочил, сел, замерз.
— Юли, дай опомниться. Сама подумай: когда тебя ласкает мать, а ты начинаешь хватать ее, тискать, насиловать — нехорошо ведь... Да?
— Да, да! Ха-ха! Миленький мой! — она гладила его по лицу, терлась щекой о коленку и все заглядывала влюбленно в глаза. — Вот за это-то я тебя больше всего и люблю!
— За что — за «это»?
— Ну разве может кто-нибудь еще так чувствовать и понимать?! Ох и счастливая я все-таки! А если бы еще и сына Бог послал, я уж и не знаю... Да еще от тебя!!
— А ты не думала, что его не только Люба распознает, но и этот твой... Ведь он, наверное, надеется сам?
— Конечно. Но это уж мои заботы.
— Мои, мои... Очень мне это не нравится. Не многовато ли ты на себя взвалила? Унесешь?
— Попробую. А как по-другому? Тут, в принципе, ничего не поделаешь. И от тебя, от всех наших помощи ждать нельзя, невозможно. Просто таковы условия.
— А этот Иван... Ты его так расписываешь. И умен, и решителен, и напорист. Не оторвет ли он тебе однажды голову, когда догадается и поймет. Ведь рано или поздно...
— Ох, не знаю, Митя, не знаю. Одно чую: добром мы с ним, конечно, не разойдемся. Либо он меня, либо я... Но я так просто пропадать не собираюсь, ты меня знаешь.
— Но ты соображай, с кем тягаешься. Дело ведь не в том, что он — сын тысяцкого и у него за спиной пол-Москвы и мощь влиятельнейшей в княжестве семьи, а в том, что ты — ОДНА! Кстати, кто тебя теперь окружает? Ведь это все москвичи, поди?
— Разумеется.
— Так как на них положиться? Ивану же ничего не стоило подсунуть тебе кого-то из своих.
— Не так просто. Всех, кто сейчас со мной, я сама отличала. Я их от нищеты и голода спасла. Всех! А кого, может, и от гибели.
— Как это?
— А после пожара. Знаешь, что тут творилось? Кто голым из огня выскочил, разом нищим остался, а кто и не выскочил, только детишек вышвырнуть успел. Детишки сиротами остались. Вот таких я и насобирала. Как думаешь, дадут они теперь меня в обиду?
— И что ж, все только такие? Других нет?
— Нет.
— Это, конечно, хорошо, но знаешь ведь, и на старуху бывает проруха.
— Бывает... Бывает, и змею пригреешь.
— Вот-вот!
— Ну... на то воля Божья. А так... Не дура же я у тебя полная, посматриваю, их друг за другом посматривать, ревновать заставляю.
— Дай Бог, Юли, дай Бог! Но как же с Вельяминовыми? Очень не хотелось бы мне с ними идти вразнос. Нельзя ли все-таки как-то?..
— С Василь Василичем и Иваном нельзя. Они успокоятся только тогда, когда совсем удалят тебя от князя, когда ты окажешься где-нибудь в глуши, на десятых ролях. Если это не получится, тебя попытаются просто убить. Как Босоволкова Алексей Петровича.
— Но ведь это риск какой. В случае неудачи они теряют все! Ведь тогда, с Алексей Петровичем они ж еле выкрутились. Разве это разумно?
— Не так уж и неразумно. Они считают, что если тебя не сомнут, то все равно все потеряют. Так что им выбирать не приходится.
— Если так думают все Вельяминовы, шансов у нас с тобой мало.
