— В том-то и дело, что не все! Тимофею Василичу, например, зачем такие крайности? Он большущий воевода, окольничий, сколько власти в руках. А не выгорит у них тебя ссадить — слетит вместе с братом. А за что? И второй сын Василь Василича, Микула. Ему старший брат совсем не в радость: Ивану за место тысяцкого биться, Микуле же тысяцким не быть никогда. Так какой ему резон за другого голову подставлять? И потом: парень-то уж очень хорош: умница, красавец, а уж скромник...
— И этот, что ли, к тебе клинья бьет?!
— Нет, этот только смотрит. Глянет — и покраснеет!
— Ох, Юли, с тобой разговаривать стало невозможно.
— Да я-то тут при чем? А уж тебе что не нравится, и вовсе непо... Митя! Да ты не ревнуешь ли?! — Юли смотрит весело-удивленно.
— Так не посторонний ведь.
— Ты — меня?! Такую-сякую?! И все еще ревнуешь?! — она бросается ему на шею, целует в нос, щеки, глаза. — Родной ты мой! Милый мой! Хочешь, я в лесу спрячусь, одна буду жить, ни на кого смотреть не стану, только тебя дожидаться, только о тебе думать! Хочешь?! Я там состарюсь, согнусь, сморщусь, поседею, зубов не останется, — Юли корчит рожи, показывая, — ты приедешь, а тебе навстречу Баба-Яга с клюкой: Ждраштвуй, шокол мой яшный, жаходи, я тя обойму, рашчалую! Ах-хо-ха!!! — она хватает его за шею и валит на себя, оба хохочут, возятся, распаляя себя, и он снова оказывается на ней и в ней, и снова заверчивается их адская карусель, и еще с полчаса они не разговаривают, лишь стонут и вздыхают, но теперь весело, легко... Наконец Дмитрий увядает, а Юли успокаивается, грустнеет.
— Пора тебе, Мить.
— Наверное.
— Теперь опять на полгода?
— Нет, перед отъездом обязательно еще раз! Здесь! Мне здесь понравилось.
— Перед каким отъездом? Куда? В Серпухов?
— Да. Рассиживаться не выходит.
— А что теперь?
— Князь озадачил — Ржеву у литвин отобрать.
— Та-ак. Опять, значит, драка?
— Ну а куда ж от нее.
— Мить, ты только себя береги. Теперь ведь тебе в самую кашу лезть не обязательно?
— Да, Юли, не волнуйся. И потом, Ржева, это так, пустяк. Разве что для воспитания молодого князь-Владимира пригодится, тут уж мы с монахом постараемся. Меня Вельяминовы гораздо больше заботят. Больше всех.
— Ну-так думай, голова. На мой взгляд, самое разумное сейчас: Тимофея Василича, других братьев — Федора, Юрия, а пуще всего Микулу, отодвинуть от Ва-силь Василича. Озадачить их большими делами и под руку непосредственно Князеву подвести. Чтобы они почувствовали самостоятельность, что сами многого могут добиться, без своего главы. А то что ж, они сейчас вместе, в одной упряжке, за семью свою горой. Как у всех москвичей принято.
— Родись ты мужиком, цены б тебе не было в щекотливых делах.
— Мне и так цены нет. И не только в щекотливых.
— Верно! А ведь много ты, поди, у Кориата подсмотрела? А?
— Подсмотрела, раз смотрела. Только и своя голова на плечах чай имеется.
— Я о том и говорю, а ты обижаться.
— Я не обижаться, я грустить. Опять одна, опять к Ивану этому... Бр-р-р!
— Через неделю здесь!
— Хорошо. Поди, пока я себя в порядок приведу, кобылке моей сбрую поправь.
— Думаешь, сбилась?
— Не думаю, знаю. Кобылка у меня — сучка, потаскуха. Вся в хозяйку. Ни одного жеребца не пропустит. Так что ты, может, пока и нет, а вот Карий твой нынче точно папочкой стал.
Люба не позволяла себе думать о связи мужа и Юли. А так как думы эти все время вились около, теперь она очень переживала. Не столько о том, что там произошло или нет, а о том, чтобы не подать виду, когда он вернется, не оскорбить подозрением. Но увидев его лицо, забыла обо всем, бросилась навстречу:
— Что, Мить, плохо?!
— Ну-ну, не очень уж. А что, у меня на морде написано?
— Да. Что там? Вельяминовы?
— Ну а кто ж... Ты мне, Ань, вот что... — и умолк. Люба ждала долго, не выдержала:
— Да что?!
— Ты мне все, что знаешь о Тимофее Василиче, братьях его младших и этом, втором сыне Василь Василича...
— Кольке, что ль?
— Да-да. Да не волнуйся ты так. Страшного нет ничего, а вот вникнуть, разобраться мне срочно надо. И тебя озадачить: какую линию здесь провести. Ведь мне уезжать через неделю. Опять все на твои плечи.
— Ох, да уж я привыкла, — Люба вздохнула облегченно, почти радостно, все ее дурные мысли Дмитрий смахнул одним своим видом: не мог же он с таким лицом, за такими-то заботами, да еще и с глупостями к женщине приставать!
Через неделю Бобер, получив обширные полномочия распоряжаться серпуховскими, можайскими и звенигородскими войсками на предмет освобождения Ржевы, со всей еще не очухавшейся от восторженной московской встречи Корноуховой братией отбыл в Серпухов. Неделя эта показалась ему по времени кратким мигом, а по количеству дел — вечностью.
