Отчаявшись, бросилась на постель лицом вниз. Чертово возбуждение не проходило. И тут меня осенило: надо думать о чем-нибудь нейтральном! А вот возьму и стану повторять вслух таблицу умножения, да еще на таргашском. Задачка оказалась не такой уж и простой. Трижды три помню отлично, а восемью семь пришлось добывать из сложения, да еще соображать, как называются двузначные числа, ведь в школе нелл мы только до двадцати считали. Я так увлеклась, что чуть было не пропустила момент, когда хреновина остановилась и осторожно выскользнула. Но реакция у меня все же не такая плохая! Цап! Инопланетная хренька у меня в кулаке! Попалась! Теперь бы поспать. Но надо же что-то с ней делать, а вдруг я усну, а она из кулака выскочит. До чего же липкая, дрянь, да еще и подрагивает, как живая. Иду в душ, сжимаю добычу изо всех сил. Щелк! Из кулака торчит пружинка, а на ней белый колпачок. Прям как в анекдоте, где русского инопланетяне заперли в пустой камере с тремя стальными шариками, один проглотил, один потерял, а один сломал. Швырнув поломанный девайс на раковину, возвращаюсь в шелковую коробку и валюсь спать.
Утро. Наверное, часов около шести. За окном звонко щебечет птичка. Мы на втором этаже живем, а под окном громадный куст боярышника, и она каждый год там гнездится. Господи, так я выздоравливаю! Дома! Нечего себе бред был! От счастья вскакиваю и…
Вот именно, оказывается, нечего подобного. Все та же миленькая тюрьма, за окном, правда, в самом деле раздается щебет, противный, между прочим. И не факт, что птичка, может, местный кузнечик или мелкий крыс. Все равно спать невозможно под такую "музыку". В душ пойти?
Струи обтекали тело, синие треугольники минбезовского чипа исчезли, а на их месте ровный розовый шрам, как браслет. Когда это он эту штуку с меня снял, или вырезал? Это, наверное, хорошо? Или плохо? Искать меня, наверное, все равно будут, но вряд ли быстро найдут. А если найдут? А, чего париться раньше времени. Ни зеркала, ни расчески. Наверное, я похожа на ведьму. Попыталась хоть как-то пригладить волосы, детский стишок лезет в голову: «Пятерня-пятерня, выручаешь ты меня, если надо будет драться, буду драться пятерней, если надо причесаться, причешусь я пятерней.» А вода все течет. В школе нелл уже давно бы красная кнопка вспыхнула: перерасход, и тут же душ бы отключился. А тут – лей, не хочу. А ведь судя по всему, воду тут берегут. Все-таки мой похититель – высокопоставленное лицо или мафиози? Хотя, какая разница. И тут меня накрыло. Уж совсем черт-те что полезло в голову – «каждому по вере его»… я, наверное, все-таки умерла… и это мой персональный ад… без еды, без зеркала, без расчески, без одежды… А сантехника есть потому, что я вообще-то не злая, ну правда, совсем не злая. И бабушке, которая живет у нас на третьем этаже, хлеб приношу, когда она болеет. Приношу? Приносила. А теперь я умерла. Зачем только читала все эти романы, где в другом мире героиня вся из себя такая-растакая. Вернусь – выброшу нафиг!
.... голова моя того, пропускает аш-два-о.... Пора бы вылезать из этой аш-два о. Хлебнула глотка два холодной из горсти напоследок. Вылезла, высохла, валяюсь на постели, нога на ногу. Нда… читала, у похищенного развивается стокгольмский синдром, постепенно жертва почти влюбляется в похитителя, если он не садист совсем. А у меня наоборот, вот! Началось с почти влюбленности, а теперь медленно, но верно движусь в сторону ненависти. Стоп! Что я этого буду иметь. Ничегошеньки. Надо тормозить и думать, придумать план, как сделать мое существование близким к сносному. Для начала, а там посмотрим.
А за окном – зелень. Что бы это значило? Ведь осень, листья желтые падали с деревьев в школьном парке. Может, там купол какой-нибудь дополнительный, типа оранжереи. Ничего не разберешь в окно. Верещалка стихла, и то счастье. Ну да, я хотела подумать…
так… мне надо для начала: поесть, расческу, зеркало, одежду, комп с сетью. Комп – обязательно, иначе рехнусь тут. И, может. там словарь найду пошире, а то половину слов «принца» не понимаю. И он, наверное, половину не понимает моих.
И тут раздается «щелк-щелк» и прямо из стены является «как мимолетное виденье, как гений чистой красоты». Нет, но ведь красив до усрачки! Глаза серые сердитые, губы сжаты. Недоволен. Чем это, интересно? А на подходе недовольство стер, улыбочку изобразил:
– Доброе утро, нелл-наш! – и без всякого перехода пальцами прямо в меня. Я аж перекосилась от неожиданности, ногами дернула да как заору на родном русском:
– Мерзавец! Скотина! Маньяк! Пусти!
– Тише… Я игрушку достать.
Но пальцы убрал.
– В душевой твоя хрень! – первые три слова умудрилась вспомнить на таргашском.
– Что? Ты смогла достать? – бровь приподнял, словно засомневался, но в душевую шагнул и вышел со своей фиговиной. Пружинка болтается. Сдохла игрушка.
– Как тебе удалось? – спрашивает небрежно, но как-то так ко мне подается, что видно: ужас, как ему хочется узнать.
– Не скажу. Сначала – еда! Одежда! Расческа! Зеркало!