Загадка Пушкина полностью

Абсолютно прозрачен намек критика на непреодолимое очарование безбоязненной свободы «в прежних стихотворениях его». Казалось бы, в подцензурных условиях нельзя было выразиться яснее, однако в том же году анонимный автор «Московского Телеграфа» в рецензии на третью часть собрания сочинений Пушкина отмечал еще откровеннее: «Повторяем, что в наружной отделке он все тот же: сладкозвучен, пленителен, игрив; но это не творец послания „К Ч<аадае>ву“, „Андрея Шенье“, „Наполеона“, „К морю“ и пр. и пр. Направление его, взгляд, самое одушевление — совершенно изменились. Это не прежний задумчивый и грозный, сильный и пламенный выразитель дум и мечтаний своих ровесников: это нарядный, блестящий и умный светский человек, обладающий необыкновенным даром стихотворения»²⁶² (курсив добавлен).

Позже В. Г. Белинский процитировал эти слова, ехидно потешаясь над «тонким и чутким вкусом»²⁶³ критика, но не раскусив горькую соль адресованного Пушкину упрека.

Итак, мы видим, что облюбованную Пушкиным концепцию «искусства для искусства» в конце концов подверг нареканиям даже Ф. В. Булгарин, а между тем другие критики ухитрялись печатно порицать поэта за измену идеалам свободолюбия!

Неизменная голословность, с которой пушкинисты возводят на современников Пушкина обвинения в непонимании, далеко не случайна. Оказывается, тогдашние критики вовсе не призывали поэта возвратиться к романтизму, наоборот, его «байронические» поэмы расценивались как подражательные. При этом претензии предъявлялись и к его новому творческому методу. С прискорбием современники писали о том, что сознательно избранная Пушкиным стратегия ухода в область мелкотемья и безмыслия вела прямиком к упадку могучего поэтического дара. «Пушкин не верен сам себе — вероломен к своему таланту»²⁶⁴, — сетовал Н. И. Надеждин.

Напомню, В. Т. Плаксин в рецензии на «Бориса Годунова», опубликованной в «Сыне Отечества» в 1831 г., прямо называл Пушкина гением. Однако пышной похвале предшествовали пространные и словно бы отвлеченные рассуждения: «Гений не всегда чужд своекорыстных видов, но никогда не забывает человечества, коего он есть представитель и на службу коего явился»²⁶⁵. Прежде, чем приступить к разбору пушкинской трагедии, критик счел нужным провозгласить, что «гений Поэта не принадлежит ему самому», поэтому «Поэт не имеет права направлять его к мелочным житейским расчетам, не может употреблять его, как игрушку»²⁶⁶.

Придерживаясь тогдашнего журнального этикета, В. Т. Плаксин окутал ватой абстрактных сентенций недвусмысленно жесткий удар. В сказанном им просматривается и намек на безбожную дороговизну брошюрок с главами «Евгения Онегина»²⁶⁷, и отсылка к нашумевшим словам Н. И. Надеждина, окрестившего роман в стихах «блестящей игрушкой»²⁶⁸, и категорическое опровержение творческой позиции Пушкина, заявленной в стихотворении «Чернь».

Разумеется, тут любой пушкинист рефлекторно упрекнет критика в кондовом утилитаризме. Но ведь в словах В. Т. Плаксина слышен явственный отзвук именно тех воззрений, которые позже станут фундаментом великой русской литературы и сделают ее достоянием всего человечества. Безвестный ныне критик и преподаватель, при всей простодушной высокопарности его выражений, сумел предвосхитить дух отечественной словесности, спустя столетие описанный ретроспективно А. Ф. Лосевым: «Русская литература есть вопль против созерцательности, отвлеченности, схематизма; и вся она есть художественная и моральная исповедь и проповедь, политический памфлет и разоблачение, религиозное и социальное пророчество и воззвание, сплошная тревога и набат»²⁶⁹.

Вот это и есть наше кровное, чисто русское, действительно «наше всё», уже не развлекательное чтиво, не упражнения в изяществе слога, но воплощенные дух и темперамент народа, помноженные на его историческую судьбу.

И вовсе не по недоразумению все мыслящие люди того времени, независимо от их воззрений, будь то Чаадаев, Надеждин или Булгарин, в один голос призывали прославленного поэта посвятить его лиру общественному служению.

Пушкинский статус национального классика ставит литературоведов перед незавидной дилеммой, либо признать последующий литературный процесс сплошным заблуждением, либо всеми правдами и неправдами вогнать Пушкина в главное русло нашей словесности. Приходится всячески затушевывать восхождение бывшего «певца свободы» к высотам «искусства для искусства», изобретать для него оправдания, объяснять, что он вовсе не то имел в виду. Вооружившись дратвой и кривыми иглами, пушкинисты испещряют подлинное лицо поэта косметическими швами, а затем имеют удовольствие толковать о его загадочной «непонятности».