Когда Пушкина объявляют отцом-основателем русской литературы, на ум приходит старая армейская шутка о марширующей роте, которая вся, кроме одного солдата, шагает не в ногу. Положа руку на сердце, приходится признать, что автор стихотворения «Чернь» выглядит белой вороной среди великих русских писателей и мыслителей XIX века, которые «испытывали жгучую потребность очищения, чистоты перед народом, острое чувство не только честного, справедливого, человеческого отношения к народу, но именно внутренней чистоты перед ним, обнаженной и очищенной совести»270 (А. Ф. Лосев).
Пушкинисты изо всех сил тужатся представить Пушкина гениальным новатором и застрельщиком дальнейшего литературного развития. Даже старавшийся мыслить о поэте неординарно В. В. Вересаев, тем не менее, порой излагал тенденциозные клише: «Пушкин официально признан первым поэтом России — он задумал изменить сам язык отечественной поэзии и прозы. Он захотел сделать его общепонятным, чтобы потом построить на нем литературу, которая стала бы голосом нации в целом, внятным всем и волнующим всех. Таким путем, по его мысли, преодолевалась бы пропасть между сословиями, та самая, которую не смогли преодолеть его друзья-декабристы. Осуществление этого его замысла потребует многого, прежде всего, разрыва с существующим общественным вкусом. Пушкин принесет в жертву свою популярность романтического поэта. Литераторы всех лагерей тотчас обрушат на него давно сдерживаемый критический удар. Одиночество и непонимание современников по-степенно станут его привычными спутниками»271.
Сравним этот скорбный панегирик все с той же статьей Ф. В. Булгарина в «Сыне Отечества» (1833): «Пушкин пленил, восхитил своих современников, научил их писать гладкие, чистые стихи, дал им почувствовать сладость нашего языка, но не увлек за собою своего века, не установил законов вкуса, не образовал своей школы, как Байрон и Гёте»272.
При всей одиозности Булгарина, при всем том, что его перо зачастую выделывало крутые виражи, сегодня против сказанного им возразить невозможно. Виртуоз стихотворной техники, мастер изящного слога и автор «
Трудно прислушаться к мнению Булгарина, заклейменного дружным презрением потомков. Попробуем все же сбросить шоры предубеждения и присмотреться к высказанному им еще при жизни поэта пророчеству о том, что «оригинальность Пушкина не будет иметь тех последствий, какие произвела оригинальность Байрона, Гёте и Шиллера»273.
А ведь критик оказался безусловно прав. Никакого влияния на мировую литературу Пушкин не оказал, и только русские литературоведы включают его в пантеон общепризнанных литературных светил. В частности, Л. П. Гроссман, наградив поэта званием «величайшего (!) гения мировой поэзии»274, утверждал: «Пушкин был первым писателем, обосновавшим своим творчеством будущий тезис Ленина о всемирном значении русской литературы»275.
Увы, тезисы вождя мирового пролетариата для иностранных исследователей не указ. Авторитетный славист из Кембриджа Дж. Бейли пишет о Пушкине: «Как имя он не возбуждает определенных ассоциаций. Для большинства англоязычных читателей он не существует ни как создатель сцен и образов, вошедших во всеобщую культуру, ни даже как поэт, за которым числится несколько памятных и достойных перевода изречений. Место его среди величайших поэтов никогда не признавалось за пределами России как само собой разумеющееся»276.
В таком же возмутительно антиленинском ключе и наперекор высокоидейному Л. П. Гроссману сетует норвежский славист Э. Эгеберг: «Перед желающими изучать Пушкина встает у нас весьма своеобразное затруднение. До сознания публики предстоит довести, что именно он, а не Достоевский или Толстой считается у русских величайшим национальным писателем»277.
Как ни поразительно, в унисон с неудобопоминаемым Ф. В. Булгариным теперь высказываются составители критической антологии «Русские воззрения на Пушкина» Д. Ричардс и С. Кокрелл: «Чего Пушкину, видимо, не хватает в сравнении с Гомером, Данте, Шекспиром и Гёте, так это явственной оригинальности, присущей высшим умам подобного рода»278.
Итак, Пушкин провозглашен мировым гением в одностороннем порядке, без ведома читателей во всем мире. Ситуация предельно щекотливая, и выйти из нее можно двумя способами. Либо с восторгом заявить, что абсолютное непонимание пушкинской гениальности на протяжении столетий приобрело глобальный размах. Либо все-таки подыскать менее пышное, но более разумное объяснение.
