Но сейчас мне было не до простых человеческих удовольствий. Рядом со мной шел человек, или что-то вроде того.
Раньше он был моим другом, сейчас – представлял собой угрозу тому, кого, как только что призналась самой себе, я любила. Так друг или враг? Как мне теперь к нему относиться?
Когда-то споры и пререкания были основным способом нашего общения, но это не помешало мне почувствовать огромную утрату от его отъезда. Я ждала хотя бы открытку или письмо, одну строчку. Напрасно. Потом я переболела этим и перестала ждать.
Эрик вернулся, а с ним воскресла и былая обида оставленной маленькой девочки.
После неловкого молчания, Эрик заговорил серьезным проникновенным голосом.
– Просить прощения я не буду. Когда отец забрал меня к себе… поначалу мы часто переезжали с места на место, брат многому учил меня. Каждый вечер я вспоминал о своем обещании, но уставал настолько, что засыпал с этой мыслью, каждое утро проклиная себя за слабость. Потом, когда я все же решился, пришло письмо от бабушки, она написала, что ваша семья тоже уехала, не оставив никому нового адреса, как утверждали слухи за границу. Писать в никуда не имело смысла… Мне действительно жаль, что все так вышло… Ты все еще злишься? – Вопрос прозвучал по-детски обеспокоено.
– Злюсь? Да нет.
На что было обижаться? На собственную глупость? Вышло, что это я не подумала оставить Лондонский адрес Лидии Михайловне. Мне стало грустно, как бывает в тоскливые дни, заполненные звуками бесконечного дождя. Никто не виноват, просто судьба сыграла с нами злую шутку.
Пока я размышляла о превратностях жизни, мы уже подошли к моему подьезду.
– Ты приехал один?
– Нет. С отцом и братом. Нам очень повезло – сдавалась квартира как раз напротив бабушкиной. Отец нашел владельца, и теперь мы живем почти вместе. Вон там наш подъезд. – Эрик указал на противоположный конец моего дома.
Дом представлял собой обычную серенькую панельную пятиэтажку с пятью подъездами, между которыми, окруженные выкрашенными в голубой цвет невысокими деревянными заборами, росли молодые березы и рябины. Сейчас за заборчиками красовались огромные сугробы, с торчащими из под снега ветками. С некоторых из них до сих пор свисали замерзшие кисти кроваво-красных ягод, еще не покоцанных прожорливыми воробьями и синицами.
– Я помню.
Я помнила, как после шумных игр на детской площадке во дворе мы вчетвером бежали к Лидии Михайловне. Она пекла самые лучшие в мире пирожки с мясом и ягодами. У меня не было родной бабушки, и долгое время я думала, что это она и есть.
Пока мама деликатно не объяснила непоседливому ребенку, что родные и большая семья есть не у всех и что мои дедушки и бабушки уже стали далекими светлыми звездами в ночном небе и, хотя я этого и не замечаю, они любят меня. Сначала мне стало очень обидно, и я, как истинная упрямица, весь день провела насупившись, но вечером, когда мама укладывала меня спать, она поцеловала мой лоб и, как всегда сердцем определив то, что меня терзает, прошептала:
– Зато у Эрика нет мамы, а у тебя есть.
И это меня поразило, наполнив душу сочувствием, от детской зависти не осталось и следа.
Бедный Эрик, его никто не поцелует на ночь, не обнимет. Поэтому он всегда такой угрюмый, поняла я. Не знаю, почему вдруг вспомнила об этом.
Посмотрев на Эрика, я заметила озабоченные морщинки, залегшие между бровей, глаза в полумраке улицы приобрели более глубокий и насыщенный оттенок морской волны, они невидящим взглядом смотрели вперед. Наверное, ему тоже было что вспомнить.
Толстая черная дубленка с меховым воротником сидела на парне как влитая и подчеркивала мужественность торса. Когда-то низенький и коренастый, сегодняшний Эрик был, по меньшей мере, на пол головы выше меня.
Он был невинным ребенком, а стал охотником на вампиров. Случайно такие вещи не происходят. Брат учил его. Значит охотников в городе как минимум трое – не может быть, чтобы отец Эрика не был причастен к ремеслу сыновей.
Ладно, будь что будет, а от Эрика я не могу отвернуться. Даже ради Лео. Он мне как брат, которого всегда хотелось защитить, да и он сам всегда опекал меня, иногда даже чересчур, из-за чего чаще всего и происходили наши ссоры. Сейчас я чувствовала, что в душе он все тот же раненый в самое сердце мальчик, который за напускной грубостью скрывал искреннюю заботу.
– Знаешь, все-таки так хорошо, что ты вернулся. Значит, друзья? – Спросила я, улыбнувшись ему от всего сердца, за что заслужила его кривую усмешку и потеплевший взгляд. Но для такого серьезного парня, как Эрик, даже это было много.
– Конечно. Буду рад.
– Тогда, до завтра, братишка! Увидимся в школе.
Он по настоящему приветливо улыбнулся, впервые за долгое время. На сердце сразу стало легче. Все же Эрик – это Эрик. Друг.
– Пока, Фантазерка.
Махнув на прощанье уже начавшей замерзать рукой, я хлопнула подъездной дверью и стрелой полетела вверх по лестнице, перескакивая через ступеньку, стремясь как можно скорее оказаться за закрытыми дверями своей комнаты.
