Я все-таки немного прошелся по дорожке, но недалеко. У меня все тело ныло от разных неприятностей, которые со мной приключились. Одежда на мне все еще была сырая и начинала вонять плесенью, а теперь, когда солнце почти село, я начал замерзать. Мне казалось, будто я не спал уже целую неделю. Так что когда я дошел до делянки с кукурузой, я сорвал несколько початков для козы и съел несколько клубничин, раз уж они росли поблизости, но клубника показалась на вкус как ниплинг, и я наконец сдался.
Коза ждала снаружи. Мне пришлось поспешно захлопнуть дверь и швырнуть в нее кукурузой в качестве самообороны. Она поймала початок на лету и стала его жевать, глядя на меня демоническими глазами.
– И я тебя тоже люблю, – сказал я ей.
У сараев высилась Мини. Она обвила хоботом охапку чего-то с листьями, и глаза у нее были блаженно прижмурены. Куры налопались и разбрелись.
– Ну, пожалуй, мой долг на сегодня выполнен, – сказал я и пошел в дом, чтобы найти себе место, где можно лечь спать.
Я там приглядел себе один диванчик, и теперь душа моя стремилась к нему, как коза стремилась в сад.
И тут где-то в коридоре зазвонил телефон.
Я помчался туда, чтобы его заткнуть. Я помню, как папа отзывался о телефонах и о том, что они делают с его бедной головой, когда у него грипп, а Романов, по всей вероятности, способен был осуществить все то, чем папа только грозился.
В коридоре к тому времени сделалось довольно темно. У меня ушло не меньше минуты на то, чтобы отыскать телефон на столике у стены. Я едва не запаниковал, пока отыскал его. Я все представлял, как Романов вылетает из спальни, швыряясь заклинаниями направо и налево и браня меня за то, что я не беру трубку.
Наконец я его нашел – это был старомодный телефон с диском – и неуклюже схватил трубку.
– Ну наконец-то! – произнес женский голос прежде, чем я успел сказать хоть слово. – Не знаю, где тебя носило, Романов, да меня это и не интересует, но я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни меня выслушал!
Голос был неприятный. По правде говоря, он мне напомнил голос моей матери. В нем, как и у мамочки, снаружи была любезность, а под ней – что-то злое и неприятное, отчего хотелось съежиться и спрятаться подальше. Я чувствовал, что эта женщина в весьма стервозном настроении. И я попытался свернуть разговор, как всегда делал это с матерью.
– Простите, мадам, – сказал я, – но мистера Романова сейчас позвать нельзя.
– Но я его жена! – сказала она воркующим и жестким тоном. – Позовите его немедленно.
– Боюсь, не выйдет, мадам, – сказал я. – Мистер Романов сегодня вообще недоступен.
– Что значит «недоступен»?! – осведомилась она. И пока я гадал, что на это ответить, – я понимал, что она из тех людей, кого мелочь вроде гриппа не остановит, – она, по счастью, продолжила: – И вообще, кто вы такой?
Тут я почувствовал себя в своей стихии.
– Я тут временно, мадам, – сказал я. – Мистер Романов нанял меня ухаживать за слоном.
– За слоном?! – воскликнула она. – Да он, никак, цирк устроить надумал?
– Тут, кажется, довольно много животных, мадам, – продолжал я, – но что касается того, что мистер Романов намерен с ними делать, для меня это тайна за семью печатями. Быть может, вы предпочтете перезвонить, когда мистер Романов сможет ответить на ваши вопросы лично?
– Разумеется, – ответила она. – Только скажите, когда это будет.
– Это не так-то просто сказать, мадам, – ответил я, – но, поскольку он нанял меня всего на неделю…
– На неделю! – воскликнула она, а потом добавила: – Пфа! – в точности как моя матушка, когда я доводил ее до белого каления.
В трубке раздалось: хлоп! щелк! бип-бип-бип…
Я невольно улыбнулся, аккуратно положил трубку рядом с телефоном, чтобы он больше не тревожил ни меня, ни Романова, и пробрался в странную, футуристическую ванную. Я помню, как снял с себя одежду и развесил ее на теплые трубы сушиться, но больше я не помню почти ничего, кроме того, что диванчик, к которому я стремился, оказался даже лучше, чем я думал.
Насколько я помню, всю ночь мне снилась Родди. Наверное, такое уж свойство у этого дома: Романов говорил, что ему снился я с толпой детей, и в моих снах Родди тоже все время была с целой стаей ребятни. Я все повторял ей: «Мне надо поговорить с тобой наедине!», а она смотрела озабоченно и отвечала: «Ну как ты не понимаешь? За ними же некому присматривать, кроме меня». Тогда я пытался ей объяснить: «Если мы не поговорим, все обрушится». А она парировала: «Это все из-за саламандр». Снова и снова, в самой разной обстановке. Это было просто безумие какое-то.
На следующее утро меня разбудил телефон. Он все звенел и звенел.
