Большая часть рынка была погружена в темноту. Лишь в одном месте, по правую руку от меня, у дальнего края стоял столб, с которого свисал единственный фонарь, мерцавший тусклым жёлтым светом и немного покачивавшийся на ветру.
Опустившись на четвереньки, я медленно и осторожно поползла к ларькам менял, естественно, закрытым. По пути я использовала любое прикрытие, какое только могла. Это, конечно, были пустые ларьки, товары в которых появятся только с рассветом. Крестьяне из окрестных деревень обычно приносят продукты своего труда с первыми лучами солнца. Также по пути мне попадались разбросанные тут и там корзины, коробки, ящики и сундуки, по-видимому, пустые, несколько поваленных стеллажей, которые обычно стояли у задней стенки ларька, или, тоже достаточно часто, позади расстеленной прямо на мостовой циновки или коврика.
Я чуть не завизжала, когда из-под моей руки выскочил крошечный урт, по-видимому, испугавшийся не меньше моего. Таких как он на моей ладони могло поместиться два или три зверька.
Внезапно одна из лун выглянула из-за облака и на мгновение осветила рынок своим безжизненно бледным светом.
Приблизительно в пятидесяти, или около того, шагах слева от себя, я увидела платформу одного из двух преторов этого рынка. На ней возвышалось одно единственное курульное кресло. На платформу вели несколько деревянных ступеней. Иногда над ней натягивали тент.
Именно рядом с этой платформой, возможно намеренно, располагались киоски менял.
Я замерла, прислушиваясь к каждому шороху, и не шевелилась до тех пор, пока луна снова не спряталась в облаках.
Сделав несколько осторожных шажков, моя рука внезапно опёрлась на железное кольцо, вмурованное в мостовую. Само собой, это было рабское кольцо. Такие кольца часто встречаются в общественных местах, на рынках, около магазинов, вдоль бульваров и так далее. Они установлены муниципалитетом для удобства граждан. Девушек вроде меня можно приковать к ним на то время, пока их владельцы посещают магазины, или решают иные свои проблемы. Как правило, невольниц к такому кольцу приковывают за левую лодыжку или за шею. Обычно их там оставляют в свободной позе, на их собственное усмотрение, но иногда рабовладельцы требуют определенного положения, чаще всего на коленях с низко опущенной головой. Иногда мальчики развлекаются тем, что издеваются над прикованной к такому кольцу рабыней, особенно если эта девушка приведена из враждебного города, в рабстве недавно и ещё не привыкла к ошейнику. Вероятно, подобная информация, тем или иным способом быстро разлетается по округе, возможно, в результате якобы случайно брошенного или небрежного замечания её хозяина, подслушанного неким малолетним хулиганом, или подглядывавшей другой рабыней, возможно, ревнующий к красоте своей новой товарки, или в результате злой шутки некой любознательной свободной женщины, взявшей на себя труд расследования таких вопросов, не исключено, вырвавшей признание ударами хлыста или чего похуже. Иногда владелец публично приковывает свою девушку из соображений хвастовства, по причине своего собственного тщеславия, чтобы показать её, чтобы ему завидовали, чтобы признали его удачу. Если день жаркий и солнечный, девушку могут приковать в тени и даже оставить ей миску воды. Кроме того, девушка может быть так прикована, чтобы выяснить, сколько за неё могут предложить. Если так, то обычно об этом оставляют некий знак, закреплённый на её шее. Однако основной причиной использования рабского кольца, конечно, является предотвращение кражи рабыни. Вдруг до меня дошло, что меня никогда не приковывали к такому кольцу. Этот факт отозвался во мне волной лёгкого раздражения. Это что же получается, ни моей хозяйке, ни её зверю ни разу не пришло в голову, что меня могут украсть, что кому-то я могу показаться достойной того, чтобы меня украсть? Моё собственное мнение в этих вопросах, конечно, больше склонялось к тому, что публичное приковывание рабынь, всё же имело отношение не столько к опасности похищения рабыни, сколько к удовольствию её хозяина. Рабовладельцам, как мне кажется, нравится приковывать своих рабынь. Помимо несомненного совершенства вовлеченного ограничения свободы, это ещё и ритуал доминирования, в котором господин демонстрирует рабыне, что она — рабыня, животное и собственность, которая может быть посажена на цепь, если на то будет его желание. Она останется там, где её оставили, беспомощная что-либо изменить. Такова его воля. И, конечно, приковывание имеет свой эффект на рабыню, которая полностью осведомлена о том, что это подразумевает. В этом акте она совершенно ясно осознаёт себя собственностью, и кто ею владеет.
