— Скорее всего, не проводят, — согласилась я.
— Некоторые забеги, — решил пояснить мой собеседник, — проводятся среди четвероногих, другие среди двуногих ящеров.
— Я даже не знаю вашего имени, — пожаловалась я.
— А зачем тебе это? — поинтересовался он. — Хочешь, чтобы оно было написано на твоём ошейнике?
— Нет! — воскликнула я.
— Возможно, я подумаю о твоей покупке, — пообещал мужчина.
— Не надо! — отпрянула я.
— Так тебе удобно? — осведомился он, возвращаясь к своему первому вопросу.
— Нет, — буркнула я. — Я голая, доски твердые, дорога длинная.
— Радуйся, — усмехнулся мужчина, — что дорога ровная. Возможно, позже она такой уже не будет.
— Господин? — не поняла я его намёка.
— Подозреваю, что в Венне мы не остановимся, — сказал он.
— Тогда, куда же мы направляемся? — спросила я.
— Куда-то в Волтай, — предположил он.
— А что там может находиться? — полюбопытствовала я.
— Понятия не имею, — пожал он плечами.
— Ну, пожалуйста, Господин, — заканючила я.
— Ничего, кроме гор, — ответил мой собеседник, и у меня появились подозрения, что, пожалуй, я могу знать даже больше чем он.
В нашей маленькой группе было три фургона. В первом, самом представительном и комфортабельном, ехала Леди Бина и, возможно, Лорд Грендель. Я, пока ещё в одиночестве, занимала второй фургон, ну а в третьем, плотно затянутом брезентом, в этом я была уверена, прятался слепой кюр. Его поймали именно в горах Волтая, и я подозревала, что в намерения Лорда Гренделя входило, вернуть своего сородича в его дикое логово, если таковое у него имеется. По-видимому, у него на Волтае могли остаться товарищи, которые смогут позаботиться о нём, конечно, если кюров заботят такие вещи.
— Здесь тепло и уединённо, не правда ли? — поинтересовался мужчина.
— Господин проницателен, — съязвила я.
— Следи за языком, девка, если не хочешь получить оплеуху, — предупредил он.
— Простите меня, Господин, — моментально опомнилась я.
Похоже, его моя дерзость скорее удивила, чем рассердила. Как он с высоты своей свободы смотрел на меня, как на пустое место, как на всего лишь рабыню! Впрочем, я был рада, что он не разозлился. У меня даже сомнения не закралось, что, если бы девушка заслужила оплеуху или, в неоднозначной ситуации, ему бы показалось, что она могла бы это заслужить, у него не дрогнула бы рука, ударить её. Так что рабыне рядом с ним стоило тщательно следить за своими словами и поведением. Существуют границы, к которым кейджере опасно даже приближаться, не говоря о том, чтобы пересекать. Не стоит невольницам проверять пределы терпения своих владельцев. Вряд ли тем придутся по вкусу такие игры, тем более что плеть-то в их руках.
Он окинул меня оценивающим взглядом, и его лицо расплылось в улыбке.
Животное!
Я не желала, чтобы на меня смотрели как на бесполезную девчонку. Но кем ещё могли быть женщины перед такими мужчинами?
— Возможно, у господина есть обязанности, которым он мог бы уделить внимание, — предложила я, чувствуя волну накатывающего меня раздражения.
Я не страдала недостатком уверенности в своём собственном превосходстве, в своих собственных качествах, которые я считала значительными, конечно, для моего прежнего мира, но теперь меня не оставляло ощущение, и от этого меня охватывала ещё большая ярость, что он, это животное, как и очень многие из гореанских мужчин, превосходил меня безусловно и во множестве аспектов.
Чем ещё мы могли быть для таких мужчин, как не бесполезными девчонками?
В какую ярость приводил меня этот факт!
И всё же, именно это заставляло меня хотеть отдаваться им, служить им и ублажать их.
Насколько отличался он и, множество других ему подобных, от большинства мужчин, которых я знала по своему прежнему миру. Что сделали, спрашивала я себя, с мужчинами моей прежней планеты? Насколько выше меня, в самых разных аспектах, были эти скоты Гора! Как рабски я чувствовала себя перед ними! Так разве не было подходяще для таких как я, принадлежать таким как они? Ведь в конечном итоге самки очень многих разновидностей моего прежнего мира, фактически, принадлежали своим самцам? К моему огорчению теперь, на Горе, такие вещи, стали бесспорно очевидными для меня. Я была неспособна отказать им, как бы мне того ни хотелось. И такие отношения на Горе введены в ранг закона и института! На меня был надет ошейник! Я чувствовала, что в мире таких мужчин моё место на сцене торгов, на прилавке невольничьего рынка, откуда меня, раздетую до нага, они могли бы купить как товар, как игрушку. Кому-то покажется странным, что можно ощутить такое, тем не менее, к своему раздражению, я нисколько не сомневалась в этом. Перед такими мужчинами женщины могли быть лишь их собственностью. Место женщин было у ног таких мужчин. Их судьба быть рабынями таких мужчин.
Но если женщина — рабыня в душе, то почему ей нельзя быть рабыней открыто? Не станет ли это для неё освобождением, облегчением, настоящей свободой? Так ли предпочтительны расстройства и неудовлетворённость свободной женщины, по сравнению с радостями и удовольствиями любящей покорной рабыни? Пусть каждая из нас сама решит этот вопрос для себя.
