— Что Вы делаете, Господин? — только и успела пискнуть я, как была повёрнута на сто восемьдесят градусов, и к моим глазам прижалась повязка, вытащенная им из-за пояса, куда он убрал её незадолго до этого. Полоса ткани снова была дважды обёрнута вокруг моей головы, и завязана на узел на затылке. Я опять, как и прежде, оказалась лишена способности видеть то, что происходило вокруг меня. В расстройстве я задёргала руками, но браслеты надёжно удерживали их за спиной.
— Значит, я не смогу посмотреть соревнования, — заключила я.
— Возможно, — сказал Десмонд.
— Это всё равно не имеет для меня особого значения, Господин, — заявила я.
— И что же в таком случае, имеет для тебя значение? — осведомился он и, не дожидаясь ответа, бросил: — Твоё разрешение говорить отменено.
Я почувствовала слёзы, навернувшиеся на глаза, быстро намочившие и охладившие ткань их темницы.
Мне запретили говорить!
Я опустилась на скамью, терзаясь от ярости и беспомощности, а затем прозвучал гонг, возвестивший о начале забега, посмотреть который мне было не суждено. Толпа вокруг меня пришла в движение, оглушив меня криками, топотом и аплодисментами. Я кожей ощущала её возбуждение людей, их азарт и волнение, но ничего не могла видеть!
«Мне всё равно», — говорила я себе, пытаясь заверить саму себя в отсутствии интереса к таким вещам.
Иногда в гомоне толпы слышались крики протеста и даже гнева, но почему, по каким причинам, я не понимала. Дважды над трибуной пролетал вздох тревоги или страха, возможно, животное упало или было выбито с беговой дорожки.
Конечно, всё это не имело для меня никакого значения.
Я никогда не видела гонки двуногих тарларионов, впрочем, фактически, я точно так же не могла похвастаться, что видела состязания малых, более быстрых четвероногих тарларионов. Такие животные поделены на классы, и то, что мне повезло наблюдать ранее, были забеги четвероногих тарларионов более тяжёлого класса, крупных, массивных животных, у которых маневрирование, смена направления или положения, зачастую приводили к шатанию, столкновениям, ударам, рёву и давке. Ниже, ближе к ограждению, можно было ощутить, как дрожит земля от их топота. Эти животные были родственны военным тарларионам, удар которых может смести фаланги, разметать насыпи, частоколы и полевые укрепления.
Вы должны понимать, что меня нисколько не заботил тот факт, что мне завязали глаза. Ну кому могли быть интересны такие вещи?
Я чувствовала, как вокруг меня то и дело вскакивают люди, слышала их оглушительные крики.
Насколько беспомощной и удручённой я себя чувствовала! Как я ненавидела это животное, заботам которого меня перепоручили. Он обращался со мною не так, как я могла бы желать, не так, как мне было бы приятно, а именно так, как хотелось ему, как он считал нужным.
На мне был ошейник!
Как волновалась вокруг меня толпа!
Часто ли кейджерам выпадает шанс посмотреть такие зрелища? Может, я предпочла бы сидеть в полумраке закрытого рабского фургона, прикованной кандалами к центральному стержню?
Здесь всё было новым, непривычным, отличающимся от всего, что я видела прежде, волнующим меня. Я ведь не была рождена гореанкой. Я была всего лишь рабыней, привезённой из другого мира. И мне так хотелось посмотреть, понять, разобраться в происходящем, побыть частью этого, пусть и в роли ничего не стоящей рабыни.
Я попыталась, запрокинув голову, выглянуть под повязку, хотя бы различить смутную линию не несущего никакой информации света, но так ничего и не смогла разглядеть. Лента, дважды обёрнутая и завязанная на узел, широко охватывала мою голову.
Мысленно простонав от осознания своей беспомощности, я решила, что не должна сдаваться, не должна давать ему поводов для удовольствия. Впрочем, уже в следующее мгновение я поняла, что мои проблемы, столь важные для меня самой, абсолютно несущественны для него.
Я могла продолжать сидеть с завязанными глазами, или попросить его об избавлении, как рабыня просит своего господина.
Я продержалась два забега, а потом дико, отчаянно, в страдании, сползла с лавки на колени к ногам того, в чьей ответственности я находилась, прижалась мокрой от слёз щекой к его бедру, а затем раз за разом принялась умоляюще целовать его ногу.
Через некоторое время я почувствовала, как его рука легла на мои волосы. К моему облегчению рука не отпихнула меня, а всего лишь легонько придержала мою голову у его бедра.
— Я прошу позволить мне говорить, Господин, — попросила я.
— Говори, — разрешил он.
— Я хотела бы посмотреть, — сказала я.
— Ты этого просишь? — спросил Десмонд.
— Да, Господин, — поспешила ответить я. — О да, Господин!
И тогда он развязал узел, и снял повязку с моих глаз.
— Скоро начнётся следующий забег, — сказал Астринакс, поворачиваясь к Десмонду. — Могу сходить, сделать ставку за тебя.
— На синего, — кивнул тот, у чьего бедра я стояла на коленях, передал монету Астринаксу, и положил руку на своё колено прямо перед моим лицом.
Я немедленно склонила голову и, поцеловав его руку, прошептала:
— Спасибо, Господин, — сказал я.
— Ты — хорошенькая маленькая штучка, Аллисон, — хмыкнул мужчина.
