Мой путь пролегал по неровной, предательской местности, загромождённой множеством скал и пересечённой щелями. Местами приходилось протискиваться в узкие проходы между валунами и острыми обломками. Подъёмы и спуски были усыпаны камнями и местами огорожены узкими выступами скал. Передо мной были то скалы, залитые ярким утренним солнцем, то вдруг, через мгновение, я оказывалась перед почти непроницаемой тенью, подобных пещере проходов между скалами. В таких местах можно было легко спрятаться, либо что-нибудь спрятать. Временам, оказавшись на возвышенности, я оглядывалась назад, ища взглядом вход в Пещеру. Я пытался держать направление, отчаянно надеясь, что оно было верным, что я правильно поняла намёк Гренделя. Внезапно я вспомнила ларла, которого видела однажды, стоя у больших дверей, возможно, одного из множества подобных хищников, обитающих поблизости от Пещеры. Я испуганно сглотнула и продолжила двигаться дальше. Мои ноги болели, ведь никаких сандалий у меня не было. Также меня начало знобить, камиск был крайне неподходящей одеждой для прогулок в горах в это время года. Я чуть не соскользнула в щель, но вовремя прижалась к скале, и медленно, тщательно выбирая куда поставить ногу, пробралась вперёд. Могучие валуны были рассеяны вокруг, некоторые свежие, зазубренные, другие старые, сглаженные за столетия ветрами и дождями. Могли ли ножи расширяющейся, замерзая в трещинах, воды, вырвать на свободу камни, некоторые их которых были величиной с небольшую гору? Я задавалась вопросом, не был Волтай в своём далёком прошлом свидетелем океанов льда проходивших у его ног, океанов, которые могли нести на своих спинах скалы, словно караваны каменных кораблей. Какие силы, спрашивала я себя, могли породить могучий Волтай.
Я торопилась обойти валун, когда вскрикнув от страха и неожиданности, я погрузилась в протянутые руки огромной, мохнатой фигуры, прижавшей меня к себе. Её ноздри, раз за разом, то расширялись, то почти закрывались, втягивая запах с моей шеи и плеч. Массивная лапа прижалась к моему рту, так что и не могла издать ни единого звука. Всё, что я могла, это немного корчиться. Но затем, он отпустил меня, и я смогла отстраниться. Трудно было с чем-то перепутать эти провалы высохшей ткани, в которых когда-то пылали большие, блестящие глаза.
— Вы живы! — прошептала я.
Конечно же, он не мог понять меня, потому что у него не было переводчика. Но, похоже, что услышав мой голос, он испытал что-то вроде шока или изумления. Конечно, ему были знакомо звуки, издаваемые людьми, его похитителями, зеваками в зоопарке. Он слышал человеческую речь и в доме Эпикрата, и в Пещере, возможно, даже до своего пленения, и после короткого возвращения, вплоть до изгнания оттуда. Теперь, увидев перед собой этого зверя, не изголодавшего до крайности, не полумёртвого, а сытого и настороженного, я поняла, чем объяснялись частые отлучки Гренделя из Пещеры. Он кормил и поддерживал слепого кюра. Это был один из его собратьев, пусть и предавший его, но это предательство было понято и прощено Гренделем. Именно для того, чтобы вернуть этого покалеченного, ослеплённого зверя к его товарищам, Грендель и предпринял рискованную экспедицию в горы Волтая, экспедицию, неожиданно открывшую тайны огромного политического и военного значения. Конечно, теперь у меня не было сомнений, что целью моего похода в горы должен был стать контакт с этим зверем, которого мы договорились называть Терезием.
Он словно рассматривал меня.
Я была уверена, что он не станет нападать на меня. В конце концов, он должен был узнать меня по запаху. Ведь это именно меня однажды послали на рынок Цестия для встречи с ним.
Но как я смогу дать ему понять о том в какое тяжёлое положение попал Грендель, и даже если у меня получится это сделать, то какую помощь сможет оказать ему этот хотя и сильный, но настолько покалеченный зверь?
— Лорд Грендель, — наконец сказала я, а потом повторила снова, снова и снова.
Я надеялась, что, возможно, он узнает это имя, поскольку в доме Эпикрата он достаточно часто слышал его от Леди Бины, да и от меня самой. А ещё я надеялась, что он сможет распознать предчувствие, безумное беспокойство, просительные интонации, звучавшие в моём голосе.
